Читаем Анюта онлайн бесплатно
Любовь Миронихина
Анюта
Любовь Федоровна Миронихина родилась в Казани. В 1979 году окончила филологический факультет МГУ. Десять лет работала на кафедре фольклора МГУ, руководила фольклорной практикой, участвовала в экспедициях в Поволжье, на Севере, в Калужской и Смоленской областях.
В 1988 году вышла первая книга "Деревенский роман". Рассказы и повести печатались в сборниках, альманахах и журналах.
Член Союза писателей России. Живет в Москве.
1
Однажды утром вдруг загудело и загрохотало, как два года назад, в сентябре сорок первого. Но на этот раз с другой стороны - от Москвы. Анюта с матерью долго стояли на крыльце, вслушивались и радостно переглядывались. И Настя, крестная, тоже выбежала во двор, помахала им рукой от калитки.
Через день-другой полетели наши самолеты.
- Никуда не поедем, пересидим в погребе, как в прошлый раз, - решили мамка и крестная, - не бросать же двор и скотину.
- Нет, не пересидим, - грустно покачала головой Домна, - говорят, в Починок уже нагрянули эсэсовцы, собирают людей в колонну и гонят на запад. В эту колонну лучше не попадать.
Мать и Настя еще раздумывали, как вдруг у них на глазах все окрестные деревни стали разбегаться и разъезжаться кто куда, поближе к лесу, на дальние от большака хутора, к родне.
Тогда и они с соседями стали поспешно собираться. Сложили в сундуки тулупы, валенки, две штуки льняного полотна еще покойной бабки тканья, иконы, посуду. Сундуки зарыли на огороде, коров забратали и повели. Решили держаться все вместе - Домна со своими ребятками и батькой, Настя, бабка Поля.
Покидали на телегу узлы, в последний раз оглянулись на свой двор и отправились. На хутор, в Толвино. К материной тетке. А те, кто попал в колонну, вернулись домой только через два месяца - до самой Польши дошли, пока наши их не отбили.
Хуторяне так обрадовались, что приехал народ: может быть, чего нового расскажут. Они не понимали, почему гудит и гудит вдалеке, почему снялись и быстро уехали их немцы-постояльцы. Посмеялись над ними:
- Наши придут не сегодня завтра, а вы и не догадываетесь. Правду про вас говорят, что вы дички хуторские.
Анюта пожалела хуторян: как же тихо и скучно они жили в лесу. У них в Дубровке по одну сторону за речкой - Прилепы, по другую, совсем рядышком, Голодаевка, за ней Козловка. Замычит корова в Прилепах - в Дубровке как будто из-под земли слышно. Застучит молоток в Голодаевке - и все знают, кто на крышу полез. Про соседей и говорить нечего: как будто на одном дворе жили. Хлопнет дверь, звякнет колодезная цепь, и мать скажет: "Настя за водой пошла".
А на этом хуторе они просидели до вечера на крыльце и ничего не слышали, как будто обитатели трех его дворов затаились и ждали чего-то. И дождались. Всю ночь никто глаз не сомкнул. Над головами у них летали огненные сполохи, а грохот и рокот катился такой, как будто стреляли из пушки с соседнего двора. Тогда они еще не знали, что это такое, не слыхали про "Катюшу". Вдруг взметнулось от земли густое зарево, даже в поле от него развиднелось.
Вслух никто не заикался, но все думали об одном и том же: наверное, это Семиревка и Андреевка горят, километрах в трех и пяти от них, где уж уцелеть их деревням, если по ним полыхнет такой огонь! Бабка Поля принималась было голосить:
- А милые мои бабоньки, а будем же мы живы?
Но Домна рассердилась и даже кулаком стукнула по лавке:
- молчи! Без тебя тошно!
Анюте не верилось, что их деревня сгорит, не может такого быть.
На рассвете она вернулась в дом, прилегла на кровати. Настя-крестная ее обняла, погладила по плечу:
- Нюр, ты вся дрожишь, как в лихорадке, замерзла на улице?
А утром Анюта не смогла встать с кровати, ноги словно мякиной были набиты и не слушались. Все они намаялись и набоялись за эти дни, но ей тяжелее всех дался отступ. Недаром покойная бабка Арина говорила: "Не девка у нас, а мощи ходячие, квелая, ледященькая".
И мама вздыхала, на нее глядя: "Тринадцать лет, а по виду десяти не дашь, ее подружки уже барышни, а наша Нюрка как цыпленок". Анюта чувствовала себя виноватой, что в такое тяжелое время стала для всех обузой.
Когда стихла стрельба, голодаевцы-соседи принесли радостную весть немцев и дух пропал, а по большаку вовсю идут наши войска. Все хором закричали: "Домой, домой, немедленно домой!" Домна подхватила Анюту на руки и отнесла на подводу. Говорила, что легче снопа ноша. Домне приходилось и мешки с картошкой и мукой таскать.
Правильно им советовали добрые хуторяне - надо было переждать немного. Ну и наглотались же они пыли, неделю на зубах скрипела. Даже на проселке их то и дело обгоняли машины, а выехали на большак - и застряли на обочине. Целую армию пропустили: и колонны пеших солдат, и лошадей, устало тянувших орудия, и машины, машины...
Анюта глядела, откинувшись на мягкие узлы. Пусть хоть две армии пройдут, она не устанет пережидать. Наши! С одной машины им помахали рукой, блеснули в улыбке белые зубы. Не хватало музыки. В Анютиных мечтах музыка обязательно играла и бодро шагали мимо их дома веселые солдаты, а она стояла на крыльце в своем лучшем платье, с оборками, в том, что досталось ей от старшей сестры Любаши, - но об этом ведь никто не знает.
Прошло наше войско, чуть развиднелось от пыли, и подводы заскрипели дальше. Что делать, в обыденной жизни все так некрасиво, непразднично. Анюта давно с этим смирилась. Можно закрыть глаза и домечтать, принарядить и осчастливить обыкновенное. Главное-то сбылось!
Мать с крестной Настей брели притихшие и разочарованные. Они, оказывается, все глаза проглядели, думали своих мужиков в этой колонне повстречать. Домна над ними посмеялась: "Чего захотели! Сейчас прямо все дубровские мужики мимо вас промаршируют!" Зато теперь со дня на день можно ожидать вестей, почтарка появится, письма понесет. Два года они не получали весточек - ни от отца, ни от Ваньки, ни от Любки. И если так шибко немца погонят, то через две-три недели война кончится. От таких разговоров женщины снова повеселели.
Анюта с удовольствием послушала, потом закрыла глаза. Особенно сладко было помечтать о том, как они с Витькой будут стеречь на дороге батю, именно в том месте у Прилеп, где он велел им встречать. Но дорога то и дело отвлекала. Сначала завиднелся обугленный немецкий фургон. Его столкнули на обочину, чтобы не мешал, и он покорно завалился на бок. А вокруг фургона по всему полю рассеяны зеленые бугорки.
- Мертвяки, мертвяки! - закричал Витька и побежал поближе к обочине поглядеть.
У Анюты сердце екнуло. Когда Феденька, прикорнувший у нее под боком, поднял головку, она ему быстро прикрыла глаза ладонью: "Не гляди!"
Проехали это страшное место, поднялись на гору. Сейчас откроется Андреевка. Хорошая деревня, в прошлый раз Анюта долго ею любовалась. На пологих зеленых холмах рассыпались аккуратные хатки с огородами и садами. Нестройные улочки Андреевки то взмывали вверх, то сбегали к дороге. А между ними петляла речушка, такая быстрая, озорная. Через нее два мостика переброшены. Говорят, каждую весну речушка как разбурлится и мосты смывает. Андреевцы терпеливо строят новые. Чудная деревня.
Глянули - и оторопели. Даже лошадь встала как вкопанная. Вместо хат одни печки остались. Эти печки, словно гуси, жалобно и сиротливо тянули длинные шеи к небу. На черных пожарищах мелькали белые платки - копошились бабы. Чего они там искали?
- Где им было уцелеть! Две ночи подряд лупили из пушек... - сказал Домнин батька.
Медленно и осторожно, как на похоронах, проехали они мимо Андреевки. Возле ближней к дороге хаты раскланялись со старушкой. Эта старушка, с черным, как головешка, лицом, только что отыскала на своем пожарище чугунок, бережно отерла его тряпкой и положила в кучу. Куча выросла немалая. Глазастая Домна углядела там и сковородку, и скобы дверные, и целую гору гвоздей. Анюте больше всего стало жалко мостиков. Такие игрушечные, затейливые мостики умели строить андреевские мужики. И мостики сгорели.
- А семь хат стоят, видали за речкой? - подсчитывали на ходу бабы. - И школа вроде цела, крыша торчит...
Как ни спешили доехать побыстрее, пришлось сделать остановку: коровы отстали, надо было скотину напоить и дать чуть передохнуть. Самое удобное местечко - у ручья, за Андреевкой. Но, не сговариваясь, проскрипели еще порядочно: мочи не было видеть эти трубы и загадывать худое...
У моста через Десенку хорошие полянки, зато берег крутой. Крестная с Домной взяли ведра и заскользили к воде. Не спеша принесли полные ведра, надо идти еще. А мать извелась, собралась бежать одна. Настя ей сердито кричала:
- Сашка, не егози! Если наши хаты сгорели, то и дымом не пахнет.
Лучше бы она молчала. У матери сразу плечи опустились. Тяжелее камня придавили ее эти слова. И голодаевцы примолкли. А ведь это правда. Не от страха, а из суеверия никто не решался об этом говорить, только Настя выпалила, не подумавши.
Оставшуюся дорогу все молчали. Картины по сторонам были невеселые. Ковчежки проехали - одни трубы торчат. Дворики раньше вдоль берега ровно, как по ниточке, тянулись - нет больше деревни Дворики. А от Козловки и труб не осталось. Немцам не понадобилось ее сжигать, "Катюша" в пыль разнесла и сотню дворов, и школу, и конюшни. Только маленькие хуторки уцелели, припрятанные в перелесках и на проселках.
Когда въехали в Дубровку, Анюта закрыла глаза. Она ведь знала, что увидит. Если бы можно было еще и не слышать... Но Анюта слышала, как подъехали ко двору, как выгружали узлы. Домна с крестной помогли ей сползти с телеги, дальше она сама пошла. Часть забора и ворота почему-то уцелели, а за забором... ей показалось, что попала она в какую-то страшную чудь. Эта чудь была пожарищем - черным, корявым, обглоданным. Вместо веселого амбарчика с резными карнизами торчали обгорелые пеньки. Не было пуньки, сарая для дров, а вместо дома стояли черные стены. Спустя пять, десять, двадцать лет мать с гордостью вспоминала:
- Вот какой был дом: сгорел, а стены стояли! Дед Хромыленок говорил, целый день горел, до поздней ночи, весь прозрачный стал от огня, а не рухнул!
- Чудеса, чудеса! - соглашалась крестная. - Не сравнить с моей развалюхой. Я еще помню, какой отборный лес привезли для вашего дома, как бревна смолили. Дед Бегунок, Коля со своим батькой и братьями все делали на совесть, для себя. Две хаты, большая и маленькая, две печки, сенцы, кладовая. А половицы и лавки по стенам были вот такие, вдвоем можно было лечь на ту лавку. Всего-то он и пожил лет двадцать, этот дом, а должен был простоять двести. Поэтому и сопротивлялся изо всех сил, от обиды.
Мать вся сияла от этих слов и готова была слушать рассказы о доме снова и снова. Только Любка сердилась и говорила, что это бессмысленно: вспоминать о доме словно о живом, хотя его давным-давно нет на свете. У Анюты на этот счет давно было свое мнение: что было, то и осталось навсегда, не умирают ни люди, ни дома.
Долго тянулся тот несусветный день - 14 сентября 1943 года. У Анюты уже не было сил его доживать. Она лежала на свежей соломе и молилась, поскорее бы стемнело, заснуть и очнуться уже в новом дне; завтра обязательно случится что-то хорошее, и наступит облегчение.
С нового дня, которого так дожидалась Анюта, началась новая полоса в их жизни. По деревенскому и народному календарю она именовалась - после войны. По сравнению с военной очень долгая и совсем не легкая. Но пока никто об этом не знал.
Мать с крестной пошли выкапывать сундуки. Витька побежал с ребятами за Прилепы. Там стояли немецкие пушки, и немцы побросали много ящиков из-под снарядов, хороших таких ящиков, из добротных досок. Витька уже приволок несколько. Мамка глянула и тут же отправила его обратно, пока все ящики народ не прибрал.
Чего так боялась Анюта, слава Богу, не случилось. Конечно, мать с Настей постояли посреди двора, погоревали, поплакали. Но совсем недолго, не надрывая себе сердца. Горевать было особенно некогда. И с этой минуты мать как будто подменили. Едва рассвет брезжил, она была на ногах - и до самой темноты хлопотала, носилась по двору, расчищала пожарище, прибирала картошку.
- Сашка, угомону на тебя нет! - ругалась Настя, заставляя подругу поесть и передохнуть.
Запомнилась Анюте первая ночь на пожарище, когда они наконец улеглись на соломе, по краям мать с крестной, они с Витькой в серединке. Легли так, чтобы не видеть черные стены и печку. Над головой дышала корова. Последние дни Суббоня жила с недоумением в глазах: забратали веревкой за рога, потащили в такую даль, потом привели обратно - и нет ни родного двора, ни теплой пуньки! Это и человеку трудно осмыслить, а каково корове! Поэтому Суббоня, жуя что-то наспех брошенное хозяйкой, всю ночь вздыхала, то обиженно, то покорно. Ей вторила Настина корова, тяжело переступая копытами, - все силилась уйти на свой двор, да веревка не пускала.
Анюта была рада, что мать не плачет тихонько, не ворочается, а спит себе крепким сном смертельно уставшего человека. Они все трое словно камнем на дно ушли, потому что наработались, счастливцы. А Анюта весь вечер лежала и теперь маялась, мечтая забыться.
Долго не давала ей заснуть луна. На другом берегу реки вдруг вспыхнул жарким пламенем ивняк. Тяжелый овчинный тулуп мешал разглядеть как следует, что там горит. может, костер? Но из ивняка чуть погодя как ни в чем не бывало вывалилась красная, как из бани, луна и удивленно уставилась на Анюту, а Анюта на луну.
Баба Арина говорила, что такая огромная, красная луна бывает накануне Спаса и что красная луна - к дождю. Но Спас давно прошел. И в нынешнем году в природе и в народе произошли большие потрясения, сбившие с толку даже народные приметы. Сентябрь так и простоял солнечным, теплым почти до последних дней. И все говорили: слава Богу!
Первое, что сделала луна, - выплеснула на их огород целую бочку густого, золотистого масла. И все вокруг сказочно преобразилось! Обгорелые стены дома и сарая превратились в мрачные развалины старинного замка из какой-то книжки. Солома золотилась и шуршала таинственно. Лица спящих стали чужими и прозрачными. Анюта завороженно смотрела. Луна попробовала было закрепиться на верхушках старых ив, но ивы не могли удержать такую тяжесть. Волей-неволей луна поплыла дальше. Медленно сносило ее в сторону, и вот уже вернулась на огород черная ночь и стало тихо-тихо.
