Читаем Ангел мой, Вера онлайн бесплатно
Анна Гумерова, Валентина Сергеева
Ангел мой, Вера
Москва • «Никея»
УДК 242
ББК 86.372
Г 93
Допущено к распространению
Издательским советом
Русской Православной Церкви
ИС Р21-108-0194
Гумерова Анна, Сергеева Валентина
Ангел мой, Вера: Роман. — М.: Никея, 2022. — 624 с.
Роман Анны Гумеровой и Валентины Сергеевой «Ангел мой, Вера» повествует о хорошо знакомых многим читателям исторических событиях — от блистательной эпохи после нашей победы в войне 1812 года до декабрьского восстания 1825 года и его долгих и значительных последствий, глубоко повлиявших на русскую историю и культуру. В романе эти события раскрыты через призму семейной истории. Перед читателем разворачиваются отношения Веры и Артамона Муравьевых — отношения, полные любви, нежности и трагизма.
Живые сильные характеры, убедительность и богатство исторических и бытовых деталей, замечательный русский язык делают чтение интересным для широкой аудитории.
© Гумерова А.Л., 2022
© Сергеева В.С., 2022
© ООО ТД «Никея», 2022
ISBN 978-5-907457-22-5
Оглавление
Ангел мой, Вера
От авторов
ЧАСТЬ 1
Глава 1
Глава 2
Глава 3
Глава 4
Глава 5
Глава 6
Глава 7
Глава 8
Глава 9
Глава 10
Глава 11
Глава 12
Глава 13
Глава 14
Глава 15
Глава 16
Глава 17
Глава 18
Глава 19
Глава 20
Глава 21
Глава 22
Глава 23
Глава 24
Глава 25
Глава 26
Глава 27
Глава 28
Глава 29
Глава 30
Глава 31
Глава 32
ЧАСТЬ 2
Глава 1. ЮНОСТЬ
Глава 2. NICOLAS. ВОЙНА
Глава 3. АРТАМОН. СЕМЬЯ
Глава 4. НАЧАЛО БЕД
Глава 5. СЛЕДСТВИЕ
Глава 6. СОРАТНИЦЫ. НОВЫЕ БЕДЫ
Глава 7. СМЕРТЬ ОТЦА. ЗАХАР МАТВЕЕВИЧ. ПРИГОВОР
Глава 8. ТЕРЕБОНИ
Глава 9. У КАНКРИНЫХ
Глава 10. БОЛЕЗНЬ НИКОШИ
Глава 11. СМЕРТЬ ЛЕВУШКИ. ЗНАКОМСТВО С КОЛОГРИВОВОЙ
САШЕНЬКА
Глава 12. НОВЫЕ ДРУЗЬЯ
Глава 13. ОТКРОВЕНИЕ. «ПОБЕДНАЯ ПОВЕСТЬ»
Глава 14. ПЛЕЩЕЕВА
Глава 15. ОКОНЧАТЕЛЬНЫЙ ОТКАЗ
Глава 16. САШИНО УЧИЛИЩЕ
Глава 17. У ФИЛАРЕТА. ПРИМИРЕНИЕ
Глава 18. КУЗЕН
Глава 19. ПРОЩАНИЕ С СОФЬЮШКОЙ
Глава 20. УМНЫЕ ЛЮДИ. ОТЪЕЗД САШИ
АРТАМОН. СМЕРТЬ
Глава 21. ВОЗВРАЩЕНИЕ САШИ
Глава 22. «НА СУД ИДУЩЕЮ»
Эпилог
Об авторах
Примечания
ОТ АВТОРОВ
Художественный мир романа «Ангел мой, Вера» сложился из творческого вымысла и документальных материалов. В книге цитируются следующие архивные документы:
На с. 86–87 и с. 320 — письмо матери Веры Муравьевой, Матрены Ивановны Горяиновой (НИОР РГБ, ф. 218, № 461–2, л. 1–6).
На с. 316 — альбом Веры Муравьевой (ИРЛИ, p. I, оп. 17, №459).
На с. 413 — родословная Муравьевых, сделанная Александром Артамоновичем Муравьевым (НИОР РГБ, ф. 218, № 462(I), 1 л.).
На с. 422–423 — письма М.К. Юшневской (ГАРФ, ф. 1463, оп. 2, № 687).
Кроме этого, мы приводим несколько писем из книги:
А.З. Муравьев. Письма / изд. подгот. Т.Г. Любарской. Иркутск: Иркутский музей декабристов, 2010. 528 с. — (Серия «Полярная звезда»).
Главы 26–28 построены на материалах следственного дела Артамона Муравьева (Восстание декабристов. Документы. Т.XI. М.: Госполитиздат, 1954. С. 91–132).
Некоторые письма в книге вымышленны.
Мы хотим поблагодарить тех, без кого эта книга не была бы написана: Наталию Соколову, Марию Лифанову, Екатерину Лебедеву, Евгению Шувалову, Раису Добкач, Юлию Морозову — за вдохновение, материалы, неоценимые советы и сведения по историческим реалиям, помощь в архивной работе и поддержку.
Там за островом, там за садом
Разве мы не встретимся взглядом
Не видавших казни очей,
Разве ты мне не скажешь снова
Победившее смерть слово
И разгадку жизни моей?
ЧАСТЬ 1
Не спасешься от доли кровавой,
Что земным предназначила твердь.
Но молчи: несравненное право –
Самому выбирать свою смерть.
Глава 1
Ранней осенью 1817 года у полковника Александра Николаевича Муравьева, в Шефском доме Хамовнических казарм, было шумно, людно и весело, как всегда бывает в холостых офицерских квартирах, у студентов и у людей, живущих «артистически». Табачный дым облаками висел под потолком. Кому не хватило места на диване и в креслах, присаживались на подоконники, облокачивались на стол, а то и просто, сыскав себе собеседника, ходили под руку из комнаты в комнату. Спорили, спорили до головокружения, до ссор, иногда бестолково, то со смехом, то с раздражением, то замирая от собственной дерзости — но каждому было что сказать, и разговор не прерывался ни на минуту. Здесь перебивали самозваных ораторов, противоречили сами себе и всё равно друг друга понимали. Как только умолкал один, вступал следующий — задорно и уверенно.
Были все бесстрашны и молоды — никого старше двадцати шести лет. Все одинаково презирали плавное течение светских бесед, и у всех, невзирая на разницу лиц, одинаковым ясным светом горели глаза, как всегда бывает у разумных и неравнодушных молодых людей, захваченных общим движением. С вероятностью немало интересных типов нашел бы в квартире полковника Муравьева внимательный художник. Тот, глядишь, весь подался вперед, опершись коленом на сиденье стула, то ли от желания возразить, то ли просто от усиленного внимания; у того, любителя обличений, язвительная, злая улыбка на губах вот-вот рассыплется смехом или криво, как шрам, взбежит на щеку; тот от волнения бледен, рот приоткрыт, как у школьника; те сидят обнявшись и отвечают противникам дружно — Орест и Пилад! — а через пять минут, быть может, рассорятся «навеки» (то есть на весь вечер) и мрачно сядут порознь. Сброшенные от духоты мундиры, распахнутые воротники, заалевшие щеки, непрерывно дымящие трубки, выражения порой уж очень не парламентские — не собрание парадных портретов, а сплошь стремительные зарисовки. И разговоры, Боже мой, что за разговоры!
— Новгородское вече…
— Тоже и Москва.
— Вы истории не знаете, и я вам это докажу. Москва всегда была оплотом единовластия.
— Господа, примеров надо искать не в отечественной истории… отечественная история — болото.
— А это уж и не патриотично.
— Зато логично.
— История — не математика.
— Не пустословь, тебе не идет.
— Господа! Господа!.. Дайте договорить. Саша, будь добр, не кричи мне на ухо. В отечественной истории мы не найдем ни одного положительного примера… господа, я патриот, но на Европу надо смотреть, на Европу!
— Уж посмотрели. Через оконце, спасибо Петру Великому.
— В тринадцатом-то году и через двери глянули.
— Не понравилось, а, князь?
— Наше оконце — европейские книги, сочинения… Говорят — армия невежественна, армия груба, а в гвардейской казарме меж тем Руссо читали.
— Мы-то, может быть, и заглянули… Нас — сколько? Сотни… А остальным доведется ли? Кто смотрит сквозь венецианское стекло, а кто и в щелочку.
— Мы смотрим вольно, а страна лежит в невежестве и даже не сознает, что живет по-скотски.
— Пóлно — не сознает! То-то до сих пор запрещено поминать не только Пугачева, но и его неповинное семейство — кексгольмских узников…
— Разве мы здесь — страна? Мы горсточка счастливцев… Несправедливо. А беремся судить.
— По своему образованию и положению имеем право.
— Смирения, князь.
— Я возражаю! Смирение губит государство.
— Мать любит дочь.
— Ну и глупо.
— Ты уж не предлагаешь ли сапожника сажать в министры только за то, что он сапожник?
— Во Франции попробовали. Простонародный бунт порождает сперва море крови, потом непросвещенных правителей из черни, потом опять тиранов. Un circle vicieux1.
— Ты говоришь — Петр Великий. А что Петр? Хорош пример… Наплодил чиновников. До сих пор видим неблагие последствия его правления, и нет им конца-краю. Фаворитизм…
— Ну, это уж общее злоупотребление государей.
— Господа, дайте мне сказать, я уж полчаса слова прошу!
Через час тесный кружок, сплошь спины и локти, вплотную облепил стол, за которым с пером в руках стоял Никита Муравьев, и молча слушал. Все полнились тем восторгом, который не осмеливается даже прорываться смехом. Здесь, на их глазах, творилось что-то необыкновенное. Хотя оно и походило на обычные молодые проказы против «стариков» и «обскурантов», но уже далеко выдавалось за их рамки.
— Слушайте, слушайте! Кто в субботу идет на бал к N.? Чур, вести себя, как договорились!
— Иначе из компании вон. Не трусить!
— Ну так слушайте. «Постановлено: идущим в субботу к N. всячески говорить против злоупотреблений вообще и синекур в особенности, также обличать жестокость дворян в отношении их крепостных слуг… нота-бене: тут рассказать об госпоже Ф., убившей утюгом свою крепостную горничную. Еще высмеивать и унижать тех, кто занимает свои места не по заслугам».
— Здесь, господа, надо тонко… без бретерства. Никитушка, это уж по твоей части.
— И не танцевать.
— Это уж само собой. В конце концов, это просто пóшло.
— Отчего же пошло? — спросил молодой франтоватый кавалергард, видимо впервые оказавшийся в гостях у полковника Муравьева.
Ему добродушно, как новичку, объяснили:
— Оттого что глупо идти в большое собрание и тратить время на танцы, заместо просвещения многих умов. Мы уж не дети, чтоб в обществе думать только о развлечениях.
— Еще, господа, давайте порешим — с дамами разговаривать или нет?
— Я считаю, разговаривать. Дамы могут способствовать распространению идей.
— Полно, они для того не довольно развиты.
— Если вы имеете в виду московских тетушек, которые заняты только варкой варенья, то вы правы. Но есть же и просвещенные женщины, которых невозможно исключать.
— Хорошо, записываю, — сказал Никита. — «Разговаривать также и с просвещенными женщинами, могущими способствовать распространению идей».
— Как же вы предлагаете отличать просвещенных женщин от непросвещенных? Ежели она читает романы — просвещена она или нет?
— Или знает из геометрии и астрономии.
— Покажите мне женщину, которая изучает геометрию не для ловли женихов, а по искреннему влечению ума, и я сей же миг готов на ней жениться.
Молодой кавалергард, явившийся в это общество со своим кузеном, Никитой Муравьевым, только успевал повертываться на все стороны, чтоб ничего не упустить и всё услышать. Огорчало его лишь то, что самому ему до сих пор не удалось сказать решительно ничего интересного. Ненадолго окружающие заинтересовались его персоной, когда услышали, что штабс-капитан Артамон Муравьев с юности стремился усовершенствоваться в медицине. Ему довелось отпустить несколько удачных замечаний касательно того, к какой области относится лекарское дело — к человеколюбию или же к общественному хозяйству… но и только. Воодушевленный присутствием кузена и прочих родичей — милого «муравейника», — он попробовал было заново завязать разговор о себе, но не имел никакого успеха и удостоился лишь пренебрежительных взглядов.
Артамону вдруг стало стыдно перед всеми этими умными людьми, к которым он никак не мог найти подступа. Желая хотя бы посмешить компанию, он принялся рассказывать, как в десятом году они, молодежь, дразнили хозяина дома его масонством и выдумывали всякие нелепицы о «черных масках», занимающихся-де истреблением масонов… и опять промахнулся. Анекдот был признан неудачным, и сам Александр Николаевич даже обиделся слегка за такое напоминание. Бедняга кавалергард окончательно растерялся. Заслышав пущенное кем-то вполголоса замечание насчет «армейского фата», он некоторое время размышлял, принять на свой счет или нет, но решил философски пренебречь.
Двадцатитрехлетний штабс-капитан с некоторой досадой сознавал, что немногое о нем покамест можно было сказать за пределами сухих строчек служебного формуляра: «Артамон Захарьев сын Муравьев 1-й, из российских дворян, в военной службе с 1811 года». Блестящая карьера, отличия, близость ко двору, сиятельное родство — все отчего-то меркло, когда он сравнивал себя с родичами. За те же годы, проведенные в армии, они каким-то непостижимым для него образом успели усовершенствоваться не только в военных науках, но и в области философии, политики и общественной морали… «Неужели ж у меня эти семь лет пропали даром? — размышлял он. — Как, однако, они бойки, как рассуждают… а у меня словно язык подвязан! А ведь в десятом году и я умел поговорить не хуже их. Решат теперь, что я надут и неумен… А Сережа-то, Сережа! Мальчик был наивный, во Франции родился и вырос, в Россию приехал, не зная слова „moujik“, а теперь поглядите, как его слушают!»
— Что, снова республика Чока в сборе? — с улыбкой спросил между тем Матвей Муравьев у Никиты, доканчивавшего записку. — Иных уж не узнать…
— Были мальчики — стали мужи. На войне взрослеют быстро.
— А я, признаться, приятно удивлен, что Артамон свое тогдашнее увлечение не бросил, — заметил Александр Николаевич. — Авось окажется серьезнее, чем можно подумать. Ничего, он малый славный, честный… отполируется еще. Болтлив немного… весь в отца, тот, бывало, врал без просыпу.
— Не злословь, Саша, нехорошо за глаза.
— Матвей — добрая душа. А свитская карьера все-таки многих портит.
— Так это Захара Матвеича сын? — спросил кто-то из-за плеча. — То-то я гляжу и думаю, на кого похож…
Артамон, словно догадавшись, что говорят о нем, подошел к друзьям.
— Что, дети мои? Вспоминаете былые каверзы? Ты, Александр Николаевич, за масонов не сердись, я не со зла… да и не я один, вон и Матвей со мной трунил. А ты, Serge, отроду смеялся надо всеми без разбору, тебе и Чока смешна казалась! А я же вот не обижаюсь…
— Что такое Чока? — спросил кто-то.
— А это мои любезные родственники, вот эти молодцы, еще будучи в университете, придумали себе игру — бежать на остров Чока, сиречь на Сахалин, и там основать вольную республику, — смеясь, ответил Сергей Муравьев. — Впрочем, так до сих пор и не бежали.
— И здесь дел немало.
— Благословенна страна, где дети хотя бы играют в республику.
— За неимением гербовой… Однако ж дети выросли, а великих перемен покуда не вижу.
Артамон меж тем взволнованно обводил их взглядом, ища самого добродушного, и весь подавался вперед, как гончая собака, — видно, хотел что-то сказать, но никак не мог. Наконец он решился и воскликнул:
— Послушайте, братцы… дайте и мне какое-нибудь поручение! Говорить противу злоупотреблений и вообще… Ведь это же черт знает как славно, что вы делаете. Давно пора расшевелить…
— Гм… а как ты сам для себя это понимаешь? — лукаво поинтересовался Никита.
— Я, признаться, покуда еще не все понимаю, — честно ответил Артамон. — Но вы правы, совершенно правы! Я и сам порассказать бы мог, господа… ведь иные люнет от барбета не отличат, а туда же — в чины, потому что, глядишь, сват или брат. Я, господа, понимаю, что я сам шурин Канкрина, а потому мне неловко говорить, — поспешно добавил он.
— Люнет, барбет — это всё хорошо… однако ж — и только?
— Чего же больше?
— А какого ты мнения о конституционной форме правления? — строго спросил Александр Николаевич, словно экзаменовал кадета.
