Читаем Андрогин онлайн бесплатно

ПРЯНИЧНЫЙ ДОМИК. «Протокол Б. Задействовать протокол Б. Оправданная необходимость.»

– Кто будет за это отвечать? Конкретно кто будет за это отвечать? – старческий голос. Глухой, могильный. Неужели Генерал? Ему-то какая разница? Настолько дряхлый, что и в отставку бессмысленно, сразу на мемориальное кладбище, с салютом и оркестром. И надо же, переживает. За репутацию? Или за гладкое кресло под лампасной задницей? И то и другое Генерала равно не должно волновать.

Позвольте-ка… постойте… она случайным образом выразила свою мысль вслух? Клятая задумчивость. Когда столько одновременно нужно удержать в голове. Как же тут удержать язык? Непроизвольно сорвалось. Что же, Советник, пока молчала, ты стоила золота, теперь грош цена тебе будет, если не… впрочем, ты права, на все сто, права. И нечего стесняться. Именно, протокол Б.

– Простите, Генерал. Отвечать перед кем? – ухмыльнулась. Злорадно. Хотя и не хотелось по-настоящему обижать старика.

– Перед народами. Перед Советом. Перед Гуманитарной Взаимопомощью. Перед воинской совестью и перед чистой честью.

– Наоборот, перед воинской честью и чистой совестью. Вы спутали, Генерал, – ага, вмешалась наука. Носатый смуглый черт, Академ-президент, жестокая сволочь, маму родную замордует, чтобы узнать почему дрянная элементарная частица не преобразуется нужным ему, Академ-президенту, образом, при сверхвысоких энергиях. Или сверхмощных полях. Как-то так. Не суть. Все равно, безжалостная морда и мизантроп. У него даже кота-рыбок-попугайчика нет, не то, что жены и детей. И матери, кажется, тоже нет. Одни дырчатые n-мерные структуры, обалдеет скоро от них совсем. Но протокол Б он поддержит, суп без соли! Поддержит избиение младенцев заодно, если покажется, что будет польза. Кому? Или чему? Его поганым дырчатым структурам. А хотя бы!

– Вы имеете нечто против воинской чести? – а Генерал-то завелся. О чести с ним лучше не надо, тут он собаку закопал, которую любил.

– Против вашей, Генерал, конкретно ничего. И конкретно вы отвечать ни за что не будете. Ни своей честью, ни даже карманом. А он над честью практически всегда одерживал верх, – клюнул бравого вояку Академ-президент, в самое-разсамое досадное место клюнул. Скандал с десантными «шнуровочками» еще свеж в памяти, надо же, миллион «чипованых» сапожек и все правые, на смех курам!

– Я бы попросил! В выражениях! Постеснялись бы, молодой человек! – для Генерала любое лицо младше семидесяти молодой человек.

Улыбнись, Советник, но вбок, скоси свои сильно черненные глаза в тот самый протокол Б, нарочно, словно именно в секретной и опасной служебной пласт-бумаге углядела внезапно нечто забавное. Так-то! И держи себя в руках!

– Успокойтесь, господа. К чему? Распри. Взаимные обиды. Обвинения. Я понимаю, решение непростое.

– Чреватое! – а вот и Социолог, но ее не страшно, она мягкий оппонент, гнутый, как ножки рояля, тявкает порядка ради, в такт.

– Опасное, – бурчание из-под ковра, это Синоптик, пророк, иначе не назовешь, и не погоду он предсказывает, как бывало раньше, нет. Объединенная Лига Синергетики, чья-то дурная шутка: какова будет потребность в полихромных мембранах через девять десятков лет? И тому подобная предсказательная чушь. Тут не знаешь, что будет через девять минут! Советник кивнула в ответ. Все равно. Синоптик, это так – куда ветер дует, ему что? Работает исключительно вилами по воде, поди проверь, через полвека, если доживешь. Сократилась ли популяция полярных моржей на четверть процента из-за неравномерного гендерного распределения базового туристического потока? Ага! То-то же! И не поспоришь! И не надо. Такие люди тоже нужны. Турусы разводить. Без них в управлении человеческой массой никак, кто же будет, в случае чего, пожар тушить? Словарным запасом и цифровой галиматьей? Пусть сидит.

– Опасное. Да. Чреватое? Для нас с вами – сильно сомневаюсь, – успокаивай, успокаивай, госпожа Советник, убаюкивай, деваться все одно некуда, ни им, ни тебе. Согласятся. Побарахтаются, и согласятся. – Разве для системы в целом, что вы скажете, Синоптик?

– Это стратегически трудный вопрос, – и без тебя знаем! Вот болван!

– Господа, господа! Черт вас дери напополам совсем! Не разбив яиц, не приготовишь омлет! В науке по крайней мере так! – Сопливый, вечно шмыгающий простуженный гад, южный человек, а климат тут у нас, северный, однако, попробуй возрази, когда Академ-президент! Ему, что яйца, что куры, что житие и бытие, он не садист, нет, он равнодушный убийца живого, если чья-то смерть пойдет на пользу очередной абстрактной теории. Но сейчас они вместе пересекают гиблую пустыню на одном верблюде-бактриане, хотя и на разных его горбах. И яйца у Академ-президента есть, стальные, непрошибаемые, так запросто не врежешь. Хорошо, что он не враг.

– У нас действительно нет выбора, – а его взаправду нет, Советнику ли не знать? – Положение критическое. Конкуренция сошла на нет, прогрессисты копаются в мелочах, мы живем вчерашним днем. А впереди – что ждет нас впереди? Я и без вас отвечу, Синоптик. Застой, упадок, это буквально завтра, а послезавтра в гражданском обществе начнут резать друг друга. На станциях, и на Земле. «Горячие точки» в экономике мы уже не в состоянии гасить. Некем и нечем. Все разваливается на глазах. Протокол Б, возможно, не панацея. Но это наш шанс! – короче, короче, Советник, не углубляйся в лозунги. Только по существу. – В конечном итоге, пострадает очень незначительное количество людей. Но так было всегда, одни терпели ради других, и часто против воли. Академ-президент прав, иначе не приготовить омлет.

– Это печально, – как мило с ее стороны, бедняжка Социолог, ей нелегко. Главные шишки, в случае провала, падут, в том числе, и на ее Комитет.

– Да. Мы все будем скорбеть. Душой, – вдобавок носатый Академ-президент даже кивнул, будто клюнул, эмоционально он абсолютный нуль, но кивнул. Обстановка разрядилась.

– Я не дам вам времени на раздумье. Пустая трата. Голосуем теперь же. И голосуем открыто, – это, чтоб в сторону не вильнули, у нее на глазах совсем другое дело, чем украдкой набрать «за» или «против». Психологический эффект. – Считаю только до пяти… раз…

Так. Одна рука, две… Все, за исключением Генерала, плешивая обезьяна! Большинством голосов, тем не менее.

– Вы, Генерал, решительно против?

– Я? Я воздержался. Нет, не против. Нет. Но воздержался, – старый пердун! За посмертную эпитафию, что ли боится? Пообещать военный похоронный парад и отдельный мавзолей. Обойдется.

– Итак, свершилось. Секретный Протокол Б отныне считается принятым. Желаю удачи господа.

Сворачивай этот балаган, Советник. Спокойно. Кто вспомнит через двадцать лет? Через тридцать лет? Если все получится. А если нет, тем более. Будет уже не до воспоминаний. Но в том и состоит искусство правителя, чтобы ради блага всего человечества порой совершать бесчеловечные поступки. Explicit! Одним словом, дело сделано!

ГЕНЗЕЛЬ. Молчание пустоты. Шелест звезд. Чувственная нереальность. Запредельная бесконечность. Пошлость и банальность. Гадость. Кто по-настоящему жил, вращался, ел, спал, дышал в строго размеренном пространстве мультиплексной космической станции, тот знает. Какой цветистый ярлык ни навесь, какой пышнозвучный эпитет ни прилепи, все будет ерунда, и все будет ни о чем. Потому что, в самом человеческом языке нет иных понятий бесконечности, кроме «бес-конечности», и нет иных определений нереальности, кроме «не-реальности», чувственные они там, или запредельные. Он, доктор истории этики и философии языка, Вий Иванович Подгорный, все это знает тоже. И есть ему с чем сравнить. Однажды… Однажды он погружался в океане, глубоко, на самое дно. Плановая экскурсия, Малые Зондские острова, Яванский жёлоб, призовое развлечение для студентов-старшекурсников, победителей лингвистического бега в мешках от «Дрим уолд сценикс». Он занял второе место, по справедливости, должен бы первое. Но учредители сочли более крутым вариант разговорного сленга реактивных эльфомагов, который немедленно ушел в сериальную экранизацию, чем заумный, хотя и виртуозно-нарративный базис для цивилизации с нулевой гравитацией. Одним словом, Болливуд, что с них взять? … Ах, все это не существенно, все это перипетии прошлого. И само погружение он вспоминал с умилением только здесь, на «Лукошке» – простоватое название для полностью автономной, семикилометровой в обхвате станции, но времена «Прогрессов» и «Аполлонов» давно прошли. Посчитали – неуютно. И тоскливо. Теперь, однако, «Лукошко», и «Питер Пен», есть «Синдбад», «Карагёз», еще «Чихуахуа», «Цилинь», и тому подобный «фольклор». А размашистой героики нет. Не требуется. Потому как, уже не передовой форпост для первопроходцев, исследователей, испытателей, изыскателей, бла-бла-бла, а многие вполне обыкновенные люди, не слишком и тренированные, долгими годами этак-то, болтаются, в условиях искусственной гравитации и натуральной радиации, так на кой черт им «вояджеры» вкупе с «салютами», фейерверки, что ли со скуки устраивать? Будь его, доктора Подгорного, воля, он бы свое обиталище назвал. Еще как! Устьвымлаг-пять, или вроде того, хотя, конечно, здесь комфорт, и заключенный только один, он сам, поддельный, в настоящих не довелось – перекреститься и сплюнуть! – разве понаслышке, от коллег-историографов … м-да… о чем, собственно, речь? Ага!… Тогда, вблизи острова Бали, погружение, без преувеличения в бездну, глобального, переворотного впечатления не произвело. Во-первых, он был молод, а стало быть, никак не смог бы признать, что именно это переживание есть самое грандиозное в его жизни, нет-нет, главное ждет впереди, за поворотом, и нарочный скептический настрой убил песню, подводная одиссея показалась так себе. А во-вторых, чего греха таить? Его мутило. Тогда мутило сильно, и не из-за качки. Какая качка на океанском дне? Но праздновали всю ночь, наутро экскурсия в экспериментальном батискафе, никто не сообразил в кураже, что в тестовом режиме, как лабораторные кролики, дескать, студенты сдюжат все, подмахнули отказ от претензий не глядя, подумаешь? Ничего особенного. Ничего особенного с ними и не произошло, кроме жесткого похмелья. Так оно и на суше дало бы себя знать… В похожих на предынфарктную линию кардиограммы, обрывистых, путанных скалах морского дна присутствовали темнота, молчание и бесконечность, а уж нереальности было хоть отбавляй. Он думал – то же самое, когда впервые очнулся от беспамятства на «Лукошке» и земные сутки спустя самостоятельно вылез в панорамный колпак. То же, да не то же. Темнота и немота были разные. Тут и там. Там – каждый кубик океанической воды, каждый ее пласт под завязку и битком были набиты самой невообразимой, бурной, свирепой жизненной силой, она кишмя кишела в воровских лучах прожектора, нагло плюя на чудовищные сжатия и растяжения, на цельсиев нуль и на световую непроницаемость. Ты чувствовал ее, ты будто бы осязал через многослойно-сотовое, кристаллическое стекло, ты думал – как хорошо, что все эти чудовища скрыты здесь во тьме, только дай им волю наверху, в клочья разорвут, импульсная пушка не поможет, если вдруг решат они выйти вдругорядь из мирового океана. Но все равно и чудища были свои, родные, белковые, протеиновые, аденозин-трифосфатные. Так было там. Иначе есть тут – пустое, без жизни, пространство оно именно что пустое, несмотря на заблудшие космические тела и жесткое, все обнимающее излучение. О нем нечего мечтать, его нечем заполнять, в нем нет вообще никакого нечто, которое подплыло бы к тебе, важно, агрессивно, любопытствуя мимоходом или жуя свою жертву, махнуло бы плавником, хвостом, щупальцем, чешуйчатой лапкой, и уплыло по неотложным водным делам. Так что разница есть, и разница эта огромна, открытый космос и бескрайний океан не одно и то же, как жизнь и смерть, они не отражаются друг в друга, но где и когда обрывается первое, только там и тогда происходит обнуляющее само себя второе. Любить космос – абсурд, можно полюбить адреналин и тяжелую работу, ощущение боевой передовой и перманентное чувство «ух я, орел-мужчина!», возможность нового познания и даже банальную карьерную перспективу, но полюбить мертвую пустоту? Все равно как живому существу полюбить собственную безвозвратную погибель…