Читаем Анархизм онлайн бесплатно
Два разных состояния души существуют на свете: дух Осторожности и дух Дерзания. — дух Успокоенности и дух Беспокойства — дух Неподвижности и дух Перемены, — дух, заставляющий цепляться за то, что имеешь, и дух, заставляющий все бросать и искать нового, — дух медлительного и настойчивого строителя, осторожного в своем творчестве, несклонного расставаться со своими достижениями, стремящегося удержать их и неспособного разбираться между тем что заслуживает быть сохраненным, и тем, что должно быть отброшено, — и дух вдохновенного разрушителя, богатого творческой выдумкой, ветреного, беззаботно тратящего свои силы, склонного отбрасывать плохое вместе с хорошим.
Общество — неустойчивые весы, вечно колеблющиеся между этими двумя крайностями. Те, кто смотрит на Человека так, как смотрит на него большинство Анархистов, — как на звено в цени эволюции, — видят в этих двух социальных тенденциях сумму тенденций отдельных людей. Как и во всей органической жизни, эти тенденции являются результатом действия и противодействия наследственности и приспособления. Наследственность постоянно стремится повторить то, что было раньше — даже очень, очень долго после того, как это бывшее стало отжившим. Приспособление же постоянно стремится разбить формы. Те же тенденции — под другими названиями — наблюдаются и в неорганическом мире. Каждый, кем владеет современная научная мания Монизма, легко может проследить эту линию вплоть до границ человеческого познания.
Сильная склонность к этому на самом деле наблюдалась среди более образованной части Анархистов. Будучи рабочими и став Анархистами в силу своей инстинктивной ненависти к хозяину, позднее ставшие студентами и унесенные в сторону своею плохо переваренной наукой, они тотчас решили, что необходимо приспособить их Анархизм к откровениям микроскопа или вообще отказаться от теории, в противном случае. Меня очень забавляет воспоминание о том, как, лет пять или шесть тому назад, доктора и зеленые кандидаты в доктора горячо спорили и искали оправдания Анархизма в развитии амебы, в то время, как начинающий инженер искал его в математике.
Я сама одно время горячо доказывала, что никто не может быть Анархистом и верить в Бога в одно и то же время. Другие так же горячо доказывали, что нельзя соглашаться с выводами спиритуалистической философии и быть Анархистом.
В настоящее время я, вместе с К. Л. Джемсом, самым ученым из американских Анархистов, считаю, что метафизическая система имеет очень мало общего с этим вопросом. Цепь рассуждений, когда-то казавшаяся мне столь убедительной, а именно — что Анархизм, будучи отрицанием власти над личностью, не может со-существовать с верой в Верховного Правителя вселенной, — опровергнута Львом Толстым, который пришел к заключению, что никто не имеет права управлять другим, именно в силу своей веры в Бога, именно потому, что Толстой верил, что все люди — равноправные дети одного отца, и что, следовательно, никто не имеет права управлять другим. Я говорю о Толстом потому, что он — известный и выдающийся человек, но часто бывали примеры, когда та же самая мысль вырабатывалась целой сектой верующих, особенно на ранних ступенях их развития, когда их преследовали.
После этого мне уже более не кажется необходимым, чтобы каждый строил свой Анархизм на каком-либо особом мировоззрении, ибо Анархизм является теорией отношений между людьми и предлагается в качестве решения социальных проблем, возникающих из факта существования тех двух тенденций, о которых я выше говорила. Не существенно, откуда эти тенденции появились, ибо их существование признается всеми. И как бы интересно ни было оглянуться назад, как бы ни было соблазнительно вновь раствориться в водовороте молекул, где фигура человека выделяется лишь в качестве более сплоченной, крепкой группы, хотя и более активной, но не свободной от той же необходимости, которой подчиняются все другие центры силы, — все же нет никакой необходимости в особом мировоззрении для того, чтобы додуматься до Анархизма.
Достаточно обладать зорко подмечающим глазом и хорошо работающими мозгами, чтобы каждый, образованный или необразованный, признал цели Анархизма привлекательными. Это не значит, что рост знания не будет подтверждать и расширять применение людьми этой основной идеи: красота правды в том, что каждый раз, когда открываются новые факты, она оказывается шире и глубже, чем казалась нам первоначально. Но это означает, что Анархизм прежде всего интересуется существующими условиями и простыми, обыкновенными людьми. Ни в коем случае он не является трудной и сложной проблемой.
Анархизм сам по себе, отделенный от всех предлагавшихся экономических реформ, является самым позднейшим из всех данных в прошлом ответов тому смелому, разрушительному, легкомысленному, изменчивому духу, который не знает удовлетворения. Общество, частью которого мы являемся, подвергает нас некоторому угнетению, — угнетению, возникшему как раз из перемен, внесенных этим самым духом, в сочетании с множеством старых привычек, приобретенных и закрепившихся прежде, чем были задуманы перемены. Машины, создавшие — как постоянно утверждают наши товарищи социалисты — революцию в Промышленности, являются созданием Духа Дерзания. Она пробила себе дорогу через старые привычки, привилегии и трусость, как это показала бы история каждого изобретения, если проследить линию его развития. А результат? Результат тот, что система труда, уже приспособленная к ручному производству и неспособная породить большие силы угнетения до тех пор, пока промышленность оставалась на этой ступени развития, была вынуждена приспособиться к массовому производству, пока мы не достигли последней черты. Теперь дух Дерзания должен вновь проявиться — требовать новых свобод, раз старые свободы стали пустыми и ненужными в силу современных способов производства.
Точнее говоря: в старые времена Хозяина и Работника, не столь отдаленные времена, чтобы о них не могли вспомнить более пожилые рабочие, мастерская была довольно сносным учреждением, где наниматель и рабочий работали вместе, не знали классового чувства, дружили между собой вне работы, не имели нужды торопиться, а когда считали нужным спешить, то исходили при этом из принципа общих интересов и дружбы (а не власти рабовладельца) и помогали друг другу путем сверхурочной работы. Возможно, что пропорциональная прибыль на каждого работника была в общем, даже выше, но размер предприятия каждого хозяина в отдельности был так, относительно, мал, что чрезмерное накопление богатства не могло возникнуть. Быть хозяином не значило иметь власть над приходом и расходом другого человека, ни над его разговором во время работы, не давало права принуждать его к сверхсильной работе, ни налагать на него штрафы и наказания, вроде плевков, обливания ледяной водой, поения негодным чаем, и пр., ни заставлять его работать среди неописуемого неприличия большой фабрики. Личность рабочего была определенно признанной величиной: его жизнь составляла его собственность, его нельзя было запирать и заставлять работать до смерти, как извозчичью клячу, для общего блага и для возвеличения Общества.
Когда стал применяться паровой двигатель и начала развиваться Машина, появились большие массы рабочих, разделение труда, сделавшее хозяина особым человеком, имеющим интересы, враждебные интересам его рабочих, живущим в совершенно ином кругу, знающим своих людей только как рабочую силу, с которыми он считается как с машинами, по большей части презирая их, в лучшем случае считая их своими слугами, о которых он в некоторых отношениях должен заботиться, как гуманный человек заботится о старой лошади, которой он не может уже пользоваться. Так относится он к своим рабочим. В то же время по отношению к остальному обществу он появляется в роли огромного осьминога со щупальцами, достигающими повсюду. Каждая пасть в отдельности высасывает не очень большое количество прибыли, но в итоге получается такая масса богатства, что над всяким провозглашением равенства и свободы между ним и рабочим остается только смеяться.
Итак, пришло время, когда дух Дерзания громко говорит в каждой фабрике и мастерской и зовет к перемене в отношениях между хозяином и рабочим. Должны быть приняты возможные меры, чтобы сохранить преимущества нового способа производства и в то же время восстановить личное достоинство рабочего, — вернуть гордую независимость старого мастера в его ремесле, вместе с теми новыми свободами, которые по справедливости должны быть ему даны в качестве его особых выгод от материального прогресса.
С этой идеей и обращается Анархизм к рабочему. Он не является экономической системой. Он не предлагает вам подробного плана того, как вы, рабочие, должны вести производство, ни систематизированных методов обмена, ни предусмотрительных бумажных организаций „управления вещами“. Он просто обращается к духу личности и зовет его подняться из своего унижения и стать верховной ценностью при любой грядущей экономической перестройке. Будьте людьми прежде всего, не давайте порабощать себя вещам, которые вы сами производите. Пусть вашим евангелием будет: „вещи для людей, а не люди для вещей“.
Социализм, с его экономической стороны, есть путь к такому преобразованию. Это, главным образом, попытка использовать те великие материальные завоевания, которые являются плодом последних сорока или пятидесяти лет. Социализм не столько имеет в виду требование уважения к рабочему и утверждение его личности, сколько справедливое распределение продуктов.
Теперь совершенно ясно, что Анархия, имея дело почти исключительно с отношениями людей в их мыслях и чувствах, а не с определенной организацией производства и распределения, должна побудить Анархиста дополнить свой Анархизм некоторыми экономическими взглядами, которые дали бы ему и другим возможность облечь в практическую форму эту перспективу независимой человеческой жизни. Выбор этих взглядов явится для него экзаменом, дающим меру его индивидуальности. Для него недостаточно, что ему будет обеспечен комфорт, хорошо налаженный и приятный порядок жизни. Свобода для душевного влечения к переменам — вот первое требование.
У каждого Анархиста есть то общее с каждым другим Анархистом, что экономическая система должна быть подчинена этой цели. Ни одна система не удовлетворяет его в силу только ее красоты или налаженности ее работы. Ревниво относясь ко всякому посягательству со стороны этой машины, он со свирепой подозрительностью смотрит на арифметику, учитывающую людей как единицы рабочей силы, на общество, развивающееся без сучка — задоринки, с точностью, чарующей того, у кого любовь к порядку на первом месте, но которая Анархиста заставляет улыбаться: — „ведь, от этого пахнет машинным маслом!“.
Таким образом, среди Анархистов существует несколько экономических школ: есть Анар. Индивидуалисты, Анар. Мутуалисты, Анар. Социалисты, Анар. Коммунисты. Прежде эти школы резко критиковали друг друга и отказывались признавать одна другую Анархической. Более узкие с обеих сторон до сих пор еще это делают. Правда, они не считают это узостью, а лишь крепкой приверженностью к правде, не допускающей терпимости по отношению к заблуждению. Таково же было поведение ханжей во все времена, и Анархизм не более свободен от таких ханжей, чем любая иная новая доктрина. Каждый из этих фанатических сторонников коллективизма или индивидуализма думает, что никакой Анархизм невозможен без такой определенной экономической системы в качестве гарантии, и, конечно, находит для этого полное оправдание в своей собственной точке зрения. Вместе с распространением того, что товарищ Браун называет „Новым Духом“, эта старая узость взглядов уступает место более широкой, терпимой и гораздо более обоснованной мысли, что все эти экономические воззрения могут быть испытаны на опыте, и что ни в одном из них нет ничего не-Анархического, поскольку элемент принуждения не входит в них и не заставляет нежелающих оставаться в данной группе, с экономическим устройством которой они не согласны. (Когда я говорю: „не согласны“, я не хочу сказать, что они просто питают отвращение к данной системе, или что они легко могут примириться па другом каком-либо подходящем устройстве, как, например, два человека, живущих и одном доме и любящих разные стили декорации, сходятся в выборе цвета оконных занавесок не потому, что он им нравится, а для того, чтобы пребывать в дружеском согласии. Я имею в виду серьезные разногласия, угрожающие, по их мнению, их свободам. Я делаю это разъяснение на примере безделиц, ибо возражения против учения о том, что люди могут жить в свободном обществе, почти всегда вырождаются в банальности, — например: „что вы сделаете, если две женщины захотят одну и ту же шляпу“, и т. п. Мы не проповедуем уничтожения здравого смысла, и всякий разумный человек должен быть готов на уступки по временам, лишь бы он не был к этому принуждаем во что бы то ни стало).
Поэтому я говорю, что каждая группа лиц, свободно действующих в рядах общества, могут избрать любую из предлагаемых систем и быть в такой же степени подлинными Анархистами, как и те, кто выбирает другую систему. Приняв эту точку зрения, мы освобождаемся от тех оскорбительных отлучений и предания анафеме, которые, собственно, должны применяться только Римской Церковью и которые не приводят ни к какому результату, а лишь навлекают на нас заслуженное пренебрежение со стороны посторонних.
Далее, приняв этот вывод с чисто теоретической точки зрения, человек оказывается, как мне кажется, в состоянии усмотреть некоторые материальные факторы в проблеме, которые объясняют это различие предлагаемых систем и которые даже требуют таких различий, пока производство находится в своем нынешнем состоянии.
