Читаем Американка онлайн бесплатно
НУ ЧЕ, БРАТВА, ПОЕХАЛИ, В НАТУРЕ? КИНОКРУТ, САПОЖНИК ПЬЯНЫЙ, ГАСИ СВЕТ, КРУТИ СНАЧАЛА!
МОЙ БАТЯ ВОЕННЫЙ ЛЕТЧИК, А МАТЬ ГЕОЛОГ. (Тут я всегда представляю отца в кабине бомбардировщика — одной рукой он держит штурвал, другой качает мою фанерную коляску с плексигласовым окном, а потом мать — с огромным рюкзаком и геологическим молотком, которая тащит ту же коляску по глухой тайге.) ЗИМОЙ ОТЦА ПЕРЕВЕЛИ В КОМСОМОЛЬСК-НА-АМУРЕ НА ПОВЫШЕНИЕ, МАМА УЕХАЛА С НИМ.
ОНА НАПИСАЛА, ЧТО ЖИВУТ ОНИ В ОБЩЕЖИТИИ, И СИДЯТ С ОТЦОМ НА ГОЛОВЕ ДРУГ У ДРУГА (тут и без слов понятно), И ПОКА ОТЕЦ НЕ ПОЛУЧИТ КВАРТИРУ, МЫ С БРАТОМ ОСТАЕМСЯ НА ПОПЕЧЕНИИ У СТАРШЕЙ СЕСТРЫ АНТОНИНЫ. (Тут я представляю худенькую остроносую Антонину все с той же коляской, из которой торчат наши длинные ноги и валит папиросный дым.)
В ТОТ СЛАВНЫЙ ГОД И ДО НАШЕГО ГОРОДКА ДОНЕСЛОСЬ СВЕЖЕЕ ДЫХАНИЕ МОДЫ. МЫ ВРЕЗАЛИ В БРЮКИ РАЗНОЦВЕТНЫЕ КЛИНЬЯ И ОТРАСТИЛИ БИТЛОВСКИЕ ПАТЛЫ И ПО ВЕЧЕРАМ МЕЛИ КЛЕШАМИ ТРОТУАРЫ. А ПЕВЕЦ ЛОЖЕЧЕВСКИЙ, ЗВЕЗДА НАШЕЙ ТАНЦПЛОЩАДКИ, ОПЯТЬ УТЕР ВСЕМ НОС, ОН ПОДВЕСИЛ НА СВОЙ ГРОМАДНЫЙ КЛЕШ ЛАМПОЧКИ И СВЕТИЛСЯ В ТЕМНОТЕ, КАК ОКЕАНСКИЙ ТЕПЛОХОД. ДЕВЧОНКИ ОБРЕЗАЛИ ЮБКИ И СООРУДИЛИ НА ГОЛОВЕ «ВШИВЫЕ ДОМИКИ» С КОНСЕРВНОЙ БАНКОЙ ВНУТРИ, А САМЫЕ СМЕЛЫЕ ДАЖЕ ПРОШЛИ ОДНАЖДЫ ПО ГЛАВНОЙ УЛИЦЕ В БЕЛЫХ БРЮКАХ, И СТАРУХИ ПЛЕВАЛИ ИМ ВСЛЕД.
В ТО ЛЕТО МЫ ВЛЮБИЛИСЬ В НАШУ ОДНОКЛАССНИЦУ ДИНКУ ОГУРЦОВУ. У НЕЕ БЫЛИ НАСТОЯЩИЕ БУФЕРА, А НЕ ПРОСТО ЛИФЧИК С ВАТОЙ. ОНА ПРОШЛА МИМО И СРАЗИЛА НАС НАПОВАЛ. И МЕНЯ СРАЗИЛА, И ДЕМУ СРАЗИЛА, А КИСЕЛЯ НЕ СРАЗИЛА — ОН БЫЛ ВЕРУЮЩИЙ, ЕМУ БОЖЕНЬКА НЕ ВЕЛЕЛ. (Тут я вспоминаю, как прошкандыбала мимо нас Огурцова с авоськой помидор и загадочной улыбкой, и я разинул рот. И Дема разинул. А толстый Киселев не разинул, он удивленно глянул на нас, потом ей вслед и покрутил пальцем у виска.) Я ХОДИЛ С НЕЙ ЦЕЛЫХ ТРИ ДНЯ, И ОНА УЖЕ ГОТОВА БЫЛА ОТДАТЬ МНЕ СВОЕ СЕРДЦЕ, ПЫЛАЮЩЕЕ ОГНЕМ ЛЮБВИ, НО ЗЛАЯ СУДЬБА РАЗЛУЧИЛА НАС НАВЕК. (Дело было так: мы стояли с Огурцом на берегу круглого тихого озерка под плакучими ивами, около одинокой избушки, и она уже томно закрыла глаза и вытянула дудочкой губы, но в этот момент дверь избушки распахнулась, и оттуда в клубах пара вылетели с гоготом десять красных голых мужиков и повалились в озеро.
— Дурак! — презрительно сказала она и ушла.
— Сама дура! — заорал я ей вслед. — Еще хоть раз попадешься — в пятак получишь! — и пошел в другую сторону.)
А БРАТ ГОНЯЛ С ТАНЬКОЙ ИЗ «КИРПИЧКИ».
У НИХ БЫЛО СЕРЬЕЗНО, ДАЖЕ АНТОНИНА ЭТО ПРИЗНАВАЛА. Я ГОРДИЛСЯ БРАТОМ БОЛЬШЕ ВСЕХ НА СВЕТЕ, ДАЖЕ БОЛЬШЕ, ЧЕМ ОТЦОМ. У НЕГО БЫЛ МОТОЦИКЛ, И ОН ОДИН СУМЕЛ ОТБИТЬ ДЕВЧОНКУ У КИРПИЧНОЗАВОДСКОЙ КОДЛЫ. (Закрываю глаза и тут же вижу, как мы несемся по главной улице. Брат в отцовской летчицкой куртке и красном шлеме с тринадцатым номером, Танька прижалась к нему, а я, зависнув задом над дорогой, держу ее за плечи и осторожно, чтоб никто не заметил, зажмурившись от счастья, нюхаю ее волосы.)
ОДНАЖДЫ ОН СКАЗАЛ, ЧТО У НЕГО ЕСТЬ ДЕЛО И ОН ВЕРНЕТСЯ ЧЕРЕЗ МИНУТУ И ЧТОБЫ МЫ ЕГО ЖДАЛИ. ОН УЕХАЛ И НЕ ВЕРНУЛСЯ УЖЕ НИКОГДА. (Отчетливо помню, как брат поднял согнутую в локте руку, то ли прощаясь, то ли показывая поворот, и мы стоим рядом с Танькой. Танька скучно смотрит сквозь меня, ждет его.) ВМЕСТО НЕГО ПРИШЕЛ СТАРШИНА ДЯДЯ МИША И СКАЗАЛ, ЧТО ОН ПОГЛУПОМУ РАЗБИЛСЯ ОБ ЕДИНСТВЕННЫЙ НА ВСЕЙ ДОРОГЕ СТОЛБ И ЧТО ТАК ВСЕГДА БЫВАЕТ С ТЕМИ, КТО НЕ УВАЖАЕТ ПРАВИЛА ДОРОЖНОГО ДВИЖЕНИЯ.
ВСЕ ЛЕТО МЫ С ТАНЬКОЙ КАЖДЫЙ ДЕНЬ ХОДИЛИ К ЭТОМУ ЗЛОПОЛУЧНОМУ СТОЛБУ. А ОДНАЖДЫ ОНА УШЛА И БОЛЬШЕ НЕ ВОЗВРАЩАЛАСЬ, СКОЛЬКО Я НИ ЖДАЛ. (И это запомнилось: как сидим мы на корточках около обугленного с одной стороны столба с прикрученным проволокой бумажным венком, и как Танька вдруг встает, хочет сказать что-то дрожащими губами — и молча уходит.)
А ДАЛЬШЕ — А-А-АТПЫЛА-АЛО, ДОГОРЕ-ЕЛО ЛЕ-ЕТО-О-О… И НАСТАЛО ПЕРВОЕ СЕНТЯБРЯ…
ШКОЛА
Первого сентября Матильда устроила страшный шухер.
Утром мы встретились с Демой — оба в новой форме, у меня брюки расклешены от колена черным клином, у него зеленым и еще заклепаны по низу медными клеммами — и поздоровались, как обычно, по полному номеру: увидав друг друга, встали, глядя исподлобья, разом отбросили портфели и принялись закатывать рукав, потом двинулись навстречу, занося кулак. Тут нервные прохожие попятились в стороны, а мы с криком «ха!» ударили по рукам и обнялись. Потом нас догнал Кисель, и мы пошли в школу.
После приветственных поджопников мужикам и «саечек» девчонкам мы прослушали речь директрисы, а на пороге класса нас уже поджидала Матильда с линейкой в руке.
У Матильды была атасная фигура — громадные буфера, а сзади, будто для противовеса, такого же размера прицеп, так что когда она входила в класс, то появлялась не сразу, а по частям: сперва вплывала колышущаяся грудь, потом она сама, а следом все остальное. Волосы были так туго стянуты к затылку, что казалось, что глаза и крашеные губы разъехались в стороны.
Выстроив нас перед классом, Матильда пропускала по одному, собственноручно измеряя ширину клешей, а у девчонок расстояние до юбки от колена. Динке Огурцовой не хватило длины линейки.
— А ты не приседай, не приседай, скромница! — Матильда поставила ей шариковой ручкой точку на ноге, чтобы домерить остаток. — Раньше надо было думать. Тут тебе не танцы, трусами сверкать!
Когда шухер закончился и все расселись по местам, она объявила:
— Брюки — максимум двадцать два сантиметра.
Юбки — не выше пятнадцати сантиметров.
— А откуда мерять? — уточнила Огурцова.
— От центра коленной чашечки. У кого будет хоть на сантиметр больше — отправлю домой за родителями.
И никакого металлолома. Это к тебе относится, Демин…
Класс недовольно загудел.
— Это чуждая нам мода, — повысила голос Матильда. — Тем более, вы знаете, к какому большому празднику готовится вся страна, — она указала на окно. На фасаде школы висели огромные портреты, и нам достались рот и борода Карла Маркса. — И ты, Демин, тоже готовишься, а не лазишь под партой, будто клад там нашел!.. Киселев, ты не надумал в комсомол вступать?
Киселев упрямо набычил голову и встал, глядя в парту.
— Ему боженька не велит! — тотчас оживились все. — В рай не пустят!
— Господи, ну почему ты в моем классе? — вздохнула Матильда. — Все показатели портишь. Шел бы в семинарию, что ли, ходил бы в рясе и долбил целый день лбом об пол…
Все радостно заржали, представив толстого неуклюжего Киселя в рясе.
— И еще, — продолжала Матильда. — Все знают, что летом случилось чрезвычайное происшествие… Встань, Колядко!
Я поднялся, сунув руки в карманы. Класс сочувственно затих.
— Старший брат этого обалдуя, ученик десятого класса нашей школы, разбился на мотоцикле. И я хочу сказать, что это не случайность, это должно было случиться, рано или поздно… Сядь, Колядко, глаза б мои тебя на тебя не смотрели… В то время, как ваши ровесники жертвовали жизнью за идеалы революции, сражались в партизанских отрядах — вспомните хотя бы Валю Котика и Зину Портнову… — Матильду понесло.
— Сука старая, — буркнул я, садясь. — Убью…
Но Дема меня не поддержал. Он вообще не слышал пламенной Матильдиной речи, он развалился за партой, далеко вытянув ноги, поглядывал куда-то вниз и ухмылялся. Я тоже заглянул под парту. Дема положил зеркальце на носок ботинка и теперь засовывал его под переднюю парту, между ног Огурцовой.
— Дай позырить!
— Самому не видно, — пропыхтел Дема. Держать прямую ногу на весу было трудно.
Я оттеснил его и заглянул издалека в зеркальце. Там видны были только белые огурцовские ноги, уходящие в темноту под юбкой. Мы так увлеклись, что не заметили, как сползли под парту по шею.
— Погоди, я ближе гляну, — прошептал я и полез вниз с головой.
— Чего там у вас, мужики? — перегнулся к нам сзади Кисель. — Дайте посмотреть…
— Колядко, Демин, Киселев! — раздался над нами голос Матильды. — Дневники на стол и вон из класса!
— С Первым сентября! — с чувством сказал Дема.
Он вытащил пачку «Беломора» и протянул мне.
— Ого! Откуда?
— У бати стырил. Он вчера бухой был…
Мы закурили на бревнах около кучи угля у школьной котельной.
— Кисель, — спросил я, лениво щурясь на солнце, — а почему, правда, космонавты твоего Бога не видели?
— Я же говорил, его можно узреть только душой.
— Так у них же локаторы.
— Нет, он является только тому, кто истинно уверовал.
— Во брехня! — сказал Дема. — Если я истинно уверую, что у меня мотоцикл есть, — что, мотоцикл ко мне явится?
— Погоди. А ты сам-то его видел? — спросил я.
— Нет, — вздохнул Кисель. — Я грешен…
— Гляди, — вдруг толкнул меня в бок Дема, указывая глазами на Петьку-Черного, который появился из-за угла. — Говорят, он в деревне местную девку шпарил все лето!
— Да ты че? — я недоверчиво посмотрел на Черного. Петька с длинным косым чубом ниже бровей был всего на год старше нас. — Айда, спросим!
Мы догнали Черного.
— Слышь, Петь, — вкрадчиво сказал Дема. — А правду говорят, что ты это…
— Че?
— Ну, это… — Дема показал на пальцах.
— Ну, — подтвердил Черный.
— Петь, расскажи, а?
— Да пошел ты… — Петька повернулся было уходить, но заметил папиросу у Демы в руках. — Чего смолишь?
— «Беломор», — Дема с готовностью вытащил пачку.
— Ну ладно, так и быть… — Черный с показной неохотой, вразвалочку вернулся с нами на бревна. Мы расселись вокруг, благоговейно глядя ему в рот, готовые внимать каждому слову. Дема поднес ему спичку, Черный важно прикурил и начал:
— Ну че, я на танцах ее снял, неделю походили, а потом…
— Нет, ты по порядку! Как снял, как ходил?
— Ну че, танцы кончились, всех девок разобрали, она одна осталась, лошадь страшная. Я говорю: «Ну че, пошли, что ли?» Так и снял. Неделю ходили, потом ночью стоим у ее дома, а она говорит: «Ой, мол, холодно». Это как пароль — значит, можно. Тут пиджак на нее накидываешь и засасываешь…
— А если без пиджака? — спросил я.
— Без пиджака? — растерялся Черный. — А ты не ходи без пиджака! Дурак, с мысли сбил!.. Ну че, и засасываешь…
— А как? — спросил Дема.
— Вот, смотри, ее губы, — показал Черный два сжатых пальца с обгрызенными ногтями, — а вот твои, — он крепко обхватил их сверху пятерней. — Тут главное рот шире открыть и сосать так, чтоб у нее губы синие были.
Мы одновременно разинули рты и застыли так, глядя в небо, втягивая воздух.
— Неудобно же, с открытым ртом, — сказал Дема.
— Так тут тренировка нужна, — самодовольно ухмыльнулся Черный. — Я на помидорах тренировался. Берешь помидор — и высасываешь. Я у деда ящик помидор сожрал, пока научился…
— А дальше?.. — поторопил его Дема с главным. — Ну, там… — указал вниз.
— А там че… — неуверенно сказал Черный. — Там не промахнешься… — Он загасил чинарик и встал. — Дай-ка еще парочку…
— А ты сколько палок зараз мог кинуть? — спросил я.
— Сколько? Ну… пятнадцать-двадцать… — сказал Черный. — Ну, давайте, некогда мне, — и он ушел.
— Как ты думаешь — не брешет? — спросил я, глядя в его худосочную спину.
— Да нет, вроде… — задумчиво ответил Дема.
Мы втроем сидели в сараюшке — мастерской Деминого бати над тазом помидоров. Выпучив глаза и побагровев от натуги, мы пытались высосать хоть один.
— Нет, — тяжело выдохнул Дема. — Твердые, зараза. Может, маринованные попробовать?
— А может, надкусить сперва надо? — Я надкусил помидор, изо всех сил потянул ртом — и чуть не захлебнулся. — А это куда? — хрипло спросил я, откашливаясь и показывая остаток.
— Ешь, куда? Не выкидывать же.
— Посолить бы.
— Ты что, жрать сюда пришел? — заорал Дема.
Мучительно отдуваясь и стараясь не колыхать набитый помидорами живот, я пришел домой. Под вешалкой, уткнувшись носами друг в друга, будто целуясь, стояли черные флотские ботинки сорок четвертого размера и белые Антонинины шпильки. В большой комнате было пусто. Паскудно ухмыляясь, я подкрался к смежной и распахнул дверь.
Леха и Антонина подскочили на диване и сели рядышком, сжав колени и положив сверху ладошки, как первоклассники-паиньки, испуганно блестя влажными глазами и бесшумно переводя дыхание.
Я деловито подошел к книжному шкафу, вытащил огромный том энциклопедии и углубился в чтение. Они сидели не двигаясь. Леха облизнул мокрые губы, Антонина незаметно пыталась поправить что-то на спине.
— Обед на плите, — пискнула она.
— Уже наелся, — ответил я, не отрываясь от книги.
— Пойди и принеси мне дневник, — кашлянув, придала она строгости голосу.
— Перебьешься.
— Я напишу отцу, так и знай!
— Я тоже маме кой-чего напишу, — ухмыльнулся я.
Они страдальчески поглядывали то друг на друга, то на меня. Я перелистнул страницу.
— Пойду, пожалуй… — сказал Леха.
Не дождавшись ответа, он бочком прошел мимо меня.
— А Танька с «кирпичными» гуляет. Недолго плакала, — злорадно сказал он из коридора.
— Ты че? — я оторвался от книги.
— А что ей теперь — в монастырь идти? — Леха хлопнул дверью.
Пораженный новостью, я обернулся к Антонине. Глаза у нее наливались слезами, губы дрожали. Она вдруг молча вскочила, вырвала у меня энциклопедию и изо всех сил дала по голове, так что книжка лопнула надвое, потом упала на диван лицом вниз и зарыдала.
— Да ладно, чего ты… Завтра придет… — неуверенно сказал я, глядя на ее вздрагивающие плечи.
Я погасил свет и лег в большой комнате. Повернулся к стене — и обомлел: рядом лежала, взбугрив одеяло огромными формами, Матильда в своем синем парадном платье и крахмальной кофте.
— Мне холодно, Колядко, — строго сказала она.
— Ага… сейчас… — Я торопливо вскочил, набросил сверху на одеяло школьный пиджак, заранее широко разинул рот и вскарабкался на нее.
ГЛУБОКАЯ РАЗВЕДКА
По главной улице ехали победным маршем буденновцы на мохноногих тяжеловозах и волокли за собой обвязанных канатом врагов революции: толстого буржуя в громадном, как паровозная труба, цилиндре, нэпманскую проститутку в чернобурке и шляпке с пером, белого генерала с моноклем и анархиста в широченных галифе и рваной майке, разрисованного до бровей синей татуировкой. Сзади их подгоняли штыками суровые красноармейцы, а с обеих сторон бежали пацаны и с восторгом орали:
— Контра! Контра недобитая!
Анархист мрачно скалился на них железными фиксами, бормотал что-то под нос и злобно чиркал пальцем по горлу.
— Третьяков! С батей сидел, — гордо сказал Дема. Мы втроем возвращались из школы. — Кликуха такая. Как в Третьяковской галерее: два часа смотреть будешь — не оторвешься!
— А как ты думаешь, проститутка тоже настоящая?
— Не, артистка, наверное, — вздохнул Дема.
— Вот бы на настоящую хоть раз посмотреть, — мечтательно сказал Кисель. — Хоть одним глазком…
— Ты че! Настоящие днем не ходят — это ж со стыдухи сдохнуть можно…
Во дворе за дощатым столбом забивали козла милицейский старшина дядя Миша в расстегнутом кителе, с наганом в мятой кобуре, однорукий дядя Гоша и худосочный мужик с недовольно сморщенным лицом под белой шляпой. Он держал костяшки у самой груди и еще плечами закрывался, чтоб не подглядывали. И не бил об стол, как положено, а клал осторожно, будто еще раздумывал, и пальцем подпихивал на место.
Мы сели рядом, делать все равно было нечего.
— Только чтоб не семафорить, пацаны! — предупредил дядя Гоша. — На пиво рубимся. Последний кон.
