Читаем Альтернатива онлайн бесплатно

Здесь все было настоящее. И колючее одеяло, которым Климов укутался по уши, и дощатая лавка, полированная до блеска, и жестяной таз, где отогревались ноги, и сама вода в тазу: мягкая, живая. И воздух, полный особенных избяных запахов. И даже оттенок пьяной кислятины в этом воздухе. Тут плохо кончат, если не бросят квасить. Но сейчас здесь хорошо.

Под потолком стоял коромыслом махорочный дым. Поддатые механизаторы горестно тянули «На поле танки грохотали». С механизаторами Климову подфартило. Когда заполночь посреди зимы к ним в окошко полез голый сумасшедший, в крови и соплях... Не сказать, что простые советские люди вовсе не удивились — нет, удивились-то они вполне непечатно. Зато действовали четко и слаженно. Выручили.

А чего ты хочешь, они видали и не такое. Не боятся ни бога, ни черта, ни белой горячки русские танкисты, выжившие в мировой войне.

Уберечь родину от этой войны Климов не смог, шансов не было. Очень старался, чтобы обошлось полегче. Неизвестно, получилось или нет.

Ладно, доберусь до Спецотдела — разберусь.

Если доберусь. И если он еще есть, тот Спецотдел...

Стол застелили газетой «Сельская жизнь», и вот на тебе — дата, из-под жирного пятна от селедки: тысяча девятьсот пятьдесят четвертый год.

Ты опять провалился в СССР через двадцать лет после того, как побывал здесь впервые. Готовься к тому, что от Спецотдела не осталось ни следа. В идеале — без единого расстрела. Ты сам доказывал это Бокию: нам не страшна утечка данных; если кто-то и проболтается, в такую фантастику не поверит ни одна вражья разведка. И наоборот, любая казнь функционера НКВД вызывает подозрение: какие тайны хотели убить вместе с человеком? Куда умнее — попросить тех, кто знает слишком много, забыть все лишнее. Не расходуйте людей попусту, ведь сказал Хозяин: кадры решают все.

Но Хозяин высоко, а буквально этажом ниже сидело дохрена сволочей, уверенных, что тишина бывает только мертвой. И сами они знали много лишнего, что очень этих сволочей беспокоило. И конечно их бесили те, кто понимал, что вон та и вон та сволочь — знает. А глава Спецотдела НКВД Глеб Бокий раздражал сволочную братию персонально.

Они же все были старые революционеры, то есть, ничего по-настоящему не умели делать кроме как составлять заговоры против власти и искать заговоры среди своих. И к стенке, поскорее к стенке тех, кто знает, что ты знаешь...

Ладно, даже если всех наших поубивали, система должна была остаться. Мониторинг провалившихся никуда не денется, он просто необходим. И работает он по твоей методике. Слово-то какое — мониторинг. Ты их сам ему научил...

Спокойно. Без паники. Глаза протри. Заставь себя поверить, что это не серийный кошмар, а по правде. Ты снова в Советском Союзе. Хочешь жить — начинай шевелить мозгами. Внедряйся. Смотри, какое тут все настоящее. Потрогай его, убедись.

Климов украдкой выпростал руку из-под одеяла и погладил лавку. Ай, хороша. И стол хорош. Все кругом надежное, крепкое, сделано с запасом прочности. И миски-кружки, и трофейная гармошка, и сами мужики. Ничего похожего на изолгавшийся пластмассовый двадцать первый век. Климов вдруг понял, до чего соскучился по настоящим вещам и настоящим людям, глубоко вздохнул, плечи расправил, почувствовал себя почти счастливым — и наконец-то слегка испугался. Запоздало. И не того, чего следовало.

Глупо бояться правды. Да, тебе было хорошо здесь. Хотя бы на контрасте. Там, в две тысячи двадцатом, твоя жизнь — дерьмо. И сам — ноль без палочки. А здесь хотя бы пытался что-то сделать для страны и для людей. Может, и сделал. Если не сгинешь в дурдоме или не пристрелят — авось узнаешь.

Но ведь не поэтому ты опять провалился сюда. Не потому что в будущем ты ничтожество, а здесь тебе самое место.

А если поэтому?

По второму разу еще никто не провалился, у нас же статистика.

А если Лосев угадал, и тогда, в начале тысяча девятьсот тридцатых, была первая волна, а теперь вторая?

Лосев говорил, вторая волна неминуема. Он связывал массовые провалы во времени с периодами солнечной активности. И жалел, что унылая аппаратная база тридцатых годов не позволяет глубоко изучить работу мозга, чтобы найти закономерность: почему одни проваливаются, а другие нет.

Но, допустим, Лосев ошибся, и ты единственный в своем роде?

А к добру ли — что ты такой особенный?

Ах, Лосев, Лосев, сволочь ты, сволочь. Из-за Лосева меня расстреляли в тридцать седьмом, вспомнил Климов. Неужели это было на самом деле?

Ага. И как отвратительно это было. Как унизительно.

Если Лосев жив, скотина, расстреляют еще раз, к гадалке не ходи.

Засосало под ложечкой, Климов мелко затрясся и тихонько взвыл. Чисто нервная реакция, он ведь не склонен к истерикам. Но когда провалишься, эмоциональная сфера — ни к черту. Ведешь себя так, что впору ставить маниакально-депрессивный психоз. А на самом деле ты просто в ужасе от тупика, куда тебя занесло, и мучительно ищешь выход, которого нет.

Это только у писателей-фантастов тихий интеллигентный алкоголик пятидесяти лет от роду, неудачник и раздолбай, попав в безнадежную ситуацию, вдруг оттопырится и сыграет вам супергероя. Ну действительно, когда терять нечего, самое время совершать подвиги, да-да. Увы, у писателей-реалистов герой быстро понимает: кишка его тонка для приставки «супер».

Реального героя Климова Сергея Сергеевича, 1970 г.р., в/о, в/п, трясло, будто с лютого бодунища.

По счастью, здесь была не дурка, а деревня, таких слов, как «поражение эмоциональной сферы» тут не слыхали отродясь, и не услышат никогда, поэтому Климову просто сунули в руку стакан.

Чем опасны народные средства, и чем они же сильны: либо вовсе отбросишь копыта, либо станет легче.

Через минуту, отдышавшись, он подумал: везучий я сукин сын.

Полегчало.

***

А сколько их погибло, тех, кто провалился зимой, думал Климов, глядя за окно, где по сельской улице мела поземка. Тысячи. Кто в чистом поле, кто в лесу глухом, а самые невезучие — в двух шагах от спасения, посреди ночного города, — они падали наземь и замерзали, ничего не понимая. Думая, что это кошмарный сон, если думая вообще. Провал сильно бьет по голове. Такое помутнение сознания — просто себя не помнишь. Тихо-мирно заснул дома и вдруг очутился непонятно, где, непонятно, зачем, и, главное, непонятно, кто! Чтобы осознать хотя бы свое имя, нужен час-два, а у тебя жизни осталось пять минут. Потому что ты голый и полностью дезориентирован. А вокруг тьма тьмущая и минус тридцать. А хотя бы и минус три. Все равно конец.

Климов провалился в зиму дважды, и оба раза ему чертовски, нереально повезло. Даже сейчас, когда уже вроде ученый и знал, что делать. Очнулся в сугробе, вскочил, увидел далеко впереди огонек, заорал благим матом (буквально) — и стремглав понесся на свет. Ноги попортил, конечно, не столько даже обморозил, сколько изорвал о снежный наст, да было бы о чем горевать. Зато добежал до крайней избы. И достучался.

А они тут квасили под гармошку, прикатили с машинно-тракторной станции к Верке-самогонщице развеять тоску. Это тоже помогло: Верка точно забилась бы под лавку, увидав в окошке такого ночного гостя, черта конкретного. А трактористы — метнулись на выручку. И настало Климову ни с чем не сравнимое счастье: выдуть с мороза стакан зеленой отравы и запить горячим чаем.

Конечно, его тормошили: кто ты, что ты, неужто тебя ограбили, когда, где, куда бежать, кого метелить. Потом один возьми да ляпни: а вдруг он сам беглый какой? Мужики было насупились, но логика взяла верх: откуда тут бежать, и из какого «черного ворона», разве что летающего, могло выпасть такое недоразумение. Видно же: неприятности у человека. Надумали уже идти будить председателя, чтобы звонил в район, но Климов более-менее собрался с мыслями и сказал: ребята, спокойно. Не задавайте мне вопросов, дело государственное. Телефон в сельсовете есть — вот и славно. Утром все порешаем. Что спасли терпящего бедствие — вам зачтется, а лишних разговоров лучше не надо. Мной будут заниматься... органы, если вы понимаете, о чем я.

Трактористы подумали — и что-то там себе поняли. Верка начала было материться, но Климов глянул на нее и буркнул: не кипеши, отмажу. Подействовало.

Главное — уверенность. Пусть люди думают, что ты в своем праве, тогда они сами захотят помочь. Ты должен мягко, но непреклонно руководить операцией по спасению себя, любимого. Не сможешь держаться естественно, как будто все так и надо — сгинешь.

Забросило его, как оказалось, удачно: под Торжок. Почти цивилизация, рукой подать до столицы. Жаль, дозвониться на московский номер отсюда никто не позволит. Как ни дави на председателя, у него должен быть здоровый инстинкт самосохранения. На ментовку из «района» тоже мало надежды. Значит, чтобы не скитаться неведомо сколько по инстанциям, с непременным заходом в психушку, надо выпрашивать беседу с местным уполномоченным МГБ...

Стоп. А что плохого в психушке? Кроме того, что сама по себе она ни разу не курорт. Если система работает, именно из дурки тебя выдернут через пару месяцев, ну, через полгода максимум. А если ничего не работает?.. А я тем временем успею наболтать себе историю болезни на полноценную шизофрению? М-да. Не вариант.

Второго доктора Розинского точно для тебя не найдется. И пятьдесят четвертый это не тридцать четвертый. Тут при любом политическом раскладе закрутили гайки. Кончены понизовая вольница и разнузданный творческий поиск, характерные для тридцатых. Сам же ты старался, чтобы привели в норму весь этот бардак. И поди еще угадай, как сказалось твое влияние, и на что теперь похож тысяча девятьсот пятьдесят четвертый...

И тут Климов услышал, на что похож этот год.

Пока он копался в себе, у мужиков веселье пошло на новый виток, ночного гостя слегка подзабыли, расслабились, и под конец очередной порции матерных частушек спели:

Как товарищ Берия

Вышел из доверия,

А товарищ Маленков

Надавал ему пинков!

Вот те раз. И вот те, если не понял, еще много-много раз.

Не сказалось твое влияние в общем и целом. И готов поспорить, неумолимость хода истории тут ни при чем. Человеческий фактор сыграл против тебя. Все, кому положено — знали, как все будет. И те, кому выгодно, чтобы история шла своим чередом, обыграли тех, кому невыгодно. Задавили альтернативу.

Наверняка они оправдывали свои действия заботой о стране. Они сделали как лучше, чтобы случайно не стало хуже.

И кто знает — вдруг они угадали?..

А трактористы заржали. И снова дружно выпили. А Климов поймал настороженный взгляд самогонщицы. Наверное он здорово переменился в лице, иначе с чего бы Верке глядеть так пристально, явно пытаясь угадать, что за внутренняя работа идет у этого загадочного типа, и какие последствия она может иметь для пожилой сельской люмпенши с мутным прошлым.

Климов поманил Верку, и, стараясь держаться, хотя на душе скребли кошки, пробормотал:

— Не бойся. Положи меня где-нибудь, подремлю до утра, а потом уйду с мужиками, и все. И ничего тебе не будет.

— Во-во, — Верка дохнула в лицо сивухой. — Мой тоже так ушел с мужиками... И ничего больше не было. Спасибо, аппарат остался. А много мне с него радости? Думаешь, я так хотела жить?

— Куда ушел? — тупо спросил Климов.

— На войну, — сказала Верка.

Мы не могли остановить это, ну мы же никак не могли остановить это, мы точно не могли остановить это, твердил себе Климов. Не было ни единого шанса. Лавину мировой войны нельзя отвернуть в сторону волей одного государства. И даже если бы мы сумели убить всех гитлеров, муссолини, чемберленов, даладье, петэнов, всю польскую сволоту до единой, всех банкиров и промышленников, кто толкал политиков к бойне, — ведь был такой проект, взять да поубивать нафиг, — их место занимали другие, с очень похожим результатом. Потому что никто не идет во власть в одиночку. И одиноких диктаторов не бывает... Но почему тогда мне так совестно?..

Наверное я все еще надеюсь, что шанс на самом деле был. Его просто не использовали, опасаясь, как бы не стало хуже.

Климов посмотрел Верке в ее злющие и несчастные пьяные глаза, отвернулся и шмыгнул носом.

***

Утро было страшным: проснувшись на сундуке в углу, Климов наконец до конца, до самых печенок осознал, что вокруг не алкогольный бред, а зима тысяча девятьсот пятьдесят четвертого года. Захотелось свернуться в позу эмбриона, что Климов и сделал. Вцепился зубами в край одеяла и замер. Итак, он снова провалился, и ему теперь жить с этим. Выживать. А надо ли?

За столом похмелялись механизаторы. Время от времени то один, то другой косился на Климова мутным глазом, наверняка прикидывая, не сделал ли вчера глупость. Ну правда, что им стоило внушить себе, будто странная фигура за окном — пьяное наваждение, да и плюнуть на нее. Механизаторы были с бодуна уже совсем не такие отчаянные и подумывали, а вдруг придется ответить за свою пьяную удаль. Если трезво рассудить — черт знает что такое достали из сугроба. Оно конечно похоже на русского человека, но вдруг на поверку британский шпион. Или американский диверсант. В лучшем случае простой советский враг народа, которого они бдительно задержали. Но вот вопрос: разрешается ли нынче ловить врагов кому попало, сейчас ведь не тридцать седьмой, порядок должен быть.

Стоило бы сказать механизаторам нечто убедительное и успокоительное, но Климов не мог. Ему хотелось плакать. А еще больше — прямо на месте сдохнуть.

Он твердил себе, что это типичный отходняк после провала во времени, понятный и простительный, зафиксированный во множестве отчетов. Но на то и отходняк, что никак ты себя не уболтаешь, тебе просто очень и очень плохо.

Зато Верка расщедрилась, нашла Климову валенки, штаны, выцветшую добела гимнастерку и драный ватник. Сказала, чтоб вернул, да ты же не вернешь, знаю я вас таких. При свете дня Климов разглядел самогонщицу и пожалел: оказалась Верка безбожно потасканной, но вовсе не пожилой, было ей тридцать пять от силы. Значит, этот-то, что «ушел с мужиками», оставил ее вдовой совсем молодой. А чего она устроила у себя колхозный притон, так чья бы корова мычала, а твоя молчала, нашелся тоже моралист. Будто не знаешь, что творилось по деревням после войны, когда надо пахать и пахать, а мужиков вернулось — на три хаты полторы штуки, поскольку один безногий.

Тут ввалился председатель, натурально без ноги, на костыле, прибыл за утренним стаканом, и все завертелось.

***

Метель утихла, слава богу, морозец стоял легонький, на улице было солнечно и даже наверное красиво, если бы не деревня. Выглядел колхоз, мягко говоря, непрезентабельно. Все кривое-косое, подпертое кольями. А вон там вообще горелое, причем, давно и безнадежно. Могли бы хоть на дрова раскатать, чтобы пейзаж не портило. Непорядок.

Не видно крепкой хозяйской руки, совсем не видно.

— Вас тут, что, бомбили? — спросил Климов, оглядывая улицу из конца в конец.

Он очень старался держаться хозяином положения, а этому должен соответствовать брюзгливо-высокомерный тон.

В ответ его так приложили по затылку костылем, что из глаз сыпанули искры, а сам Климов навернулся в сугроб носом.