Читаем Алмаз твоих драгоценных глаз (СИ) онлайн бесплатно

========== Пролог ==========

– Кажется, боль начала утихать, – шепчет она, сжимая слабой рукой мои тонкие пальцы.

– Хочешь, почитаю тебе «Джейн Эйр», в прошлый раз мы остановились на восемнадцатой главе, – ласково спрашиваю я, расправляя ее редеющие, местами седые волосы.

– Не надо, я хочу спать. Может, сегодняшней ночью мне это удастся.

– Обязательно, – хорошенько подтыкаю одеяло с боков, а потом, повернувшись к тумбочке возле ее кровати, гашу оранжевый ночник. – Я посижу рядом, пока ты не уснешь.

Комната мгновенно наполняется вечерней темнотой, а я то и дело прислушиваюсь к тревожному и тяжелому дыханию мамы. Через десять минут ее настигает зыбкий неспокойный сон, который вряд ли продлится долго: через каких-нибудь пять часов она вновь проснется с заставляющей кричать и биться в истерике болью, и кому-нибудь снова придется дать ей лекарство, которое почти перестало помогать.

Осторожно, изо всех сил стараясь не шуметь, я на цыпочках выхожу из маленькой спальни и аккуратно придерживаю дубовую дверь: маму может разбудить малейший шорох, а скрип половиц и вовсе противопоказан ее и без того расшатанной психике. «Спокойной ночи, мама, постарайся отдохнуть», – шепчу я на прощание. Шаг, второй, и я оказываюсь в коридоре, где тут же замечаю узенькую полоску света, проникающую из чуть приоткрытой двери рабочего кабинета отца. Папа как обычно не спит.

Папа…В первые годы брака мои родители очень сильно любили друг друга, но их счастливая жизнь не продлилась долго. Брак супругов Андерси пострадал из-за Голодных Игр – страшных состязаний, которые ежегодно проводит жестокий Капитолий на забаву своим жителям, радующихся тому, как двадцать четыре подростка из двенадцати дистриктов пытаются убить друг друга самыми изощренными способами.

Нет, ни мама, ни папа никогда не участвовали в этих состязаниях. На них свалилось другое несчастье - двадцать четыре года назад умерла горячо любимая мамина сестра-близнец, смерть которой изменила характер женщины, давшей мне жизнь, раз и навсегда. Она больше не смеялась звонким заливистым смехом, характерным для большинства молодых девушек, а стала задумчивой и молчаливой. Папа знал об этом, но все равно решил жениться, наплевав на дюжие сплетни. Потом родилась я, а она становилась все более печальной и замкнутой, хотя и оставалась при этом ласковой матерью и любящей женой. Первый звоночек прозвенел в день моего двенадцатилетия. Неожиданно мамина меланхолия и периодические головные боли, связанные с перепадами погоды, обернулись душераздирающей истерикой и страшной мигренью, загнавшими ее в постель на долгие три недели. Папа едва не сошел с ума, сутками дежуря у ее кровати и подавая ей травяные успокоительные настои, сваренные лекаркой из Шлака – миссис Эвердин. Маме стало лучше, но ненадолго: в день моей первой Жатвы нервный срыв повторился. Его последствия не прошли и спустя несколько лет. Два года назад папа начал выписывать дорогие лекарства из Капитолия, которые давали эффект, но лишь на несколько дней. Слезы, боль и страх за меня повторялись с регулярной периодичностью, болезнь прогрессировала, мама почти перестала спать по ночам – ежедневную дозу таблеток приходилось увеличивать …

– Папа, уже полночь, – говорю я, заходя в его кабинет.

– Как мама? – спрашивает он, на минутку отрывая взгляд от бумаг, которыми завален весь его стол. В свете настольной лампы мне бросаются в глаза тысячи серебряных нитей, которыми пронизаны его темные, как смоль, волосы и десятки морщинок-крестов, оставленных временем под глазами и на лбу. А он ведь совсем не старый: несколько дней назад ему исполнилось только сорок, и когда успела появиться эта новая складочка между бровями? Наверное, он постоянно переживает, не переставая ни на минуту думать о маме и своих обязанностях. Так самая богатая семья в нищем дистрикте платит за свой достаток.

– Ей стало полегче.

– Хорошо, и ты ложись. Завтра необычный день.

– Ты узнал сколько раз?

– Узнал. Сорок два и двадцать. Зачем тебе это?

– Это несправедливо. Ужасно несправедливо.

– Это не нам решать, Мадж, – он морщит глаза и качает головой. – Надень завтра то белое платье, которое я выписал тебе из Капитолия: в нем ты такая красивая! И брошку золотую приколи, маму это порадует, только не говори ей, что наступила еще одна Жатва. Она этого не вынесет.

– Не рядись завтра с ними. Дай побольше.

– Я никогда не ряжусь, ты же знаешь. Доброй ночи, моя красавица.

– Спокойных снов, папа.

Всегда так. Папа зовет меня своей красавицей, а наша старая служанка уже лет пять, как твердит всем в округе какая я хорошенькая, и какое миленькое у меня личико.

Я их восторга не разделяю. Мне кажется, что я обычная шестнадцатилетняя девочка, у которой зеленые глаза и светло-каштановые слегка вьющиеся волосы. Многим это кажется удивительным сочетанием. Ведь в Дистрикте-12, провинции, где добывают уголь, все делятся на городских и жителей Шлака,района для бедных, где в основном живут шахтеры и их семьи. В Шлаке почти все темноволосые и сероглазые, а городские дети обычно рождаются голубоглазыми блондинами, а я вот от них отличаюсь. Однако все проще некуда: мой папа – выходец из Шлака, его отец умер под обломками обвалившейся шахты, а мать – от голода, но учитель математики и его бездетная жена сжалились над осиротевшим двухгодовалым ребенком и взяли его на воспитание к себе. Папа позже отплатил им большой благодарностью, он всегда хорошо учился, а его труды во Дворце Правосудия быстро увенчались успехом: в возрасте тридцати пяти лет его избрали на пост мэра нашего дистрикта.

Так голубые глаза смешались с серыми, и образовались зеленые, оставив во мне частичку Шлака, однако город все равно победил, потому что белоснежная гладкая кожа, тонкие черты лица и миниатюрная фигура досталась мне от мамы. Наверное, поэтому меня и считают хорошенькой, а в последнее время парни из школы все чаще зовут прогуляться по дистрикту вечером, но я не уверена, что это все благодаря «моей редкой красоте», скорее всего то, что я дочка мэра, привлекает их куда сильнее. А я не люблю высовываться: глупо хвастаться отцом, у которого высокая должность, да и по большему счету из них мне никто не нравится, потому что я уже два года влюблена в непокорного Гейла Хоторна, который даже не глядит в мою сторону.

Комментарий к Пролог

Прошу меня сильно не бить за то, что изменила внешность Мадж. Знаю, что в каноне было: ” А светлые волосы перевязаны розовой лентой…”. Да и ее отец вряд ли мог быть выходцем из Шлака, но каштановые волосы из “Настоящего отца моей дочери” нужно было оправдывать.

========== Та самая Жатва ==========

– Классное платье, – говорит он, оглядывая меня с ног до головы оценивающим взглядом, а я опускаю глаза, потому что чувствую на щеках выступающий густой румянец. Если бы его слова были правдой! Но в них столько неприкрытой желчи, что понимаю – это всего лишь усмешка. Человек, в которого я тайно и безответно влюблена, презирает меня вместе с моим «классным» платьем в пол из белого атласа.

– Что ж, если придется ехать в Капитолий, то лучше быть красивой, так ведь? – внимательно вглядываюсь в его лицо, стараясь оставаться веселой. Но это всего лишь игра: глупая и почти бесполезная. Я и сама считаю отвратительную привычку одеваться в день Жатвы во все самое нарядное просто омерзительной. Только другого выхода нет. Жителям Капитолия хочется видеть на «сцене принесенных в жертву» хорошо одетых, умытых и причесанных детей. На смерть нужно идти в лучшем. Конечно, это только мои мысли. Я бы не посмела и полслова об этом вслух сказать: мой отец-мэр, и за нашей семьей ведется особенное наблюдение. Посмей кто-то из нас произнести подобное, и папу расстреляют в два счета за призыв к неповиновению, поэтому приходится быть особенно осторожной.

– Ты в Капитолий не поедешь! – сурово продолжает он, а его голос становится еще более жестким. Холодный взгляд красивых выразительных глаз цвета осеннего неба останавливается на уровне моей правой ключицы; я знаю, что он рассматривает: маленькую круглую брошь – золотой обруч, в центре которого изображена крохотная птичка – сойка-пересмешница. Целая семья могла бы несколько месяцев покупать на нее хлеб, и за это он ненавидит меня еще больше. Только вот она мамина, и она бы эту брошку не продала бы даже, если бы мы пошли по миру. Нашей семье эта вещица дорога как память. Мейсили Доннер, мамина любимая сестра, носила ее до самой смерти, пока капитолийские птицы-переродки не превратили ее лицо и тело в кровавое месиво своими острыми, как бритва коготками и клювами. Ее союзник, Хеймитч Эбернети, снял эту брошку с мертвого тела и вернул маме, которая почти два десятка лет не расставалась с ней не на минуту, а потом передала мне, считая, что я очень похожа на свою тетю. Мистер Эбернети в тот год стал Победителем, вторым Победителем из Дистрикта-12 за всю историю Голодных Игр. Правда, счастья эта победа ему не принесла. Он богат, имеет огромный дом, каждый год несколько месяцев проводит в Капитолии, одинок и вечно пьян. Большинство жителей двенадцатого его ненавидят: он ежегодно увозит в столицу юношу и девушку с 12 до 18 лет для участия в состязаниях на выживание, а привозит их в железных гробах часто уже через несколько дней после начала игр. Мама говорит, что он очень несчастлив. – Сколько раз впишут твое имя? Пять? Меня вписывали шесть раз, когда мне было двенадцать, – зло заканчивает он, а мое сердце сжимается от боли. Я знаю, сегодня его имя вписано сорок два раза, и в числе бумажек сегодняшней Жатвы оно будет абсолютным победителем.

– Она не виновата, Гейл! – доносится до меня девичий голос. Смелая и сильная Китнисс Эвердин никого не боится в этом мире. Она едва достает до его плеча, но смотрит в глаза внимательным и храбрым взглядом, от которого Гейл приходит в замешательство. Вот бы мне быть такой как она: решительной и выносливой!

– Да, не виновата. Но это все равно так.

Имя Китнисс записано двадцать раз, она, как и Гейл, кормит свою семью, и поэтому записывает свое имя в обмен на тессеры, чтобы на них получать зерно и масло. Четыре года назад ее отец, также как и мистер Хоторн, погиб в рудниках, а их дети были награждены медалью «За мужество». С миссис Эвердин тогда случилось что-то, подобное тому, что происходит с моей мамой, и, увы, травы и тут не смогли помочь. Китнисс тогда взяла на себя заботы о сестре и матери. Ей было всего двенадцать.

Теперь она совместно со своим другом занимается охотой, собирает грибы, ягоды и травы. Они всегда вместе. Китнисс и Гейл. Между ними существует особая связь: много лет они поддерживают друг друга и оберегают. Китнисс – моя подруга, по крайней мере, мне очень хочется, чтобы она была ею. Однако она очень молчалива и нелюдима, и часто держится особняком, лишь для Гейла делая исключение. Иногда мне хочется быть на ее месте, тогда бы, наверное, он бы не стал меня так обижать. Душа сжимается в комочек, а на глаза наворачиваются слезы. Он презирает меня, для него я виновата, потому что не голодаю, а вот он вряд ли. У Гейла мама, два брата и сестренка, он за всех несет ответственность. Иной раз мне хочется что-то сделать для них обоих, да только Китнисс никогда ничего не примет просто так, как и он, а мне остается только думать и мечтать о красивых глазах Гейла Хоторна…Но одна мысль сегодня перевешивает все остальные. Сорок два раза! А я ничем не могу помочь, и фальшивая улыбка больше не лезет на мое лицо.

– Удачи тебе, Китнисс! – говорю я и протягиваю деньги.

– И тебе тоже, – отвечает она. Гейл выходит за дверь первым, и я шепчу ему в спину. – Лишь бы все твои бумажки были на дне, и Эффи Бряк не досталась ни одна.

Мама. Я невольно вспоминаю о ней, когда вижу держащуюся за перила и медленно спускающуюся со второго этажа Мэри.

‒ Как она?

‒ Я дала ей лекарство.

Быстро поднимаюсь по лестнице и осторожно, чтобы не издавать лишнего шума, открываю тяжелую дверь. Ее глаза закрыты, грудь мерно поднимается от неровного дыхания, худые руки сжаты в кулаки: боль еще не прошла.

‒ Доброе утро, мама! ‒ улыбаюсь я, присаживаясь на краешек кровати.

– Мадж, ‒ хрипло произносит она. ‒ Какая же ты у нас красивая! Одевайся так почаще, и брошка тебе к лицу.

– Хорошо, – соглашаюсь я, чтобы лишний раз ее не расстраивать, хотя серое школьное платье меня бы вполне устроило и сегодня. Я читаю ей «Джейн Эйр», а она изо всех сил старается слушать, но через час все равно прогоняет меня прочь, желая остаться со своей болью наедине.

Я спускаюсь на кухню и еще некоторое время помогаю Мэри перебирать землянику, принесенную Китнисс и Гейлом для папы, и готовить ужин.

– Ты испачкаешь платье, – качает головой старушка и заставляет меня надеть фартук. Я люблю Мэри: она добрая и всегда что-нибудь рассказывает. Детей у нее уже давно нет. Двое старших сыновей погибли на играх, а у младшего крошились кости от недоедания. Он умер в четырнадцать. Сегодня Мэри поет песню, и ее голос особенно печален, видимо, она вновь переживает смерти своих сыновей. ‒ Пора идти, доченька, ‒ шепчет она в час дня и ласково гладит по голове. В последнее время она часто меня так называет, да и я давно отношусь к ней, как к родной. Она много лет работает в нашем доме еще с тех пор, как я была маленькой, а в последние четыре года полностью посвящает себя мне, папе и маме.

‒ Пора, ‒ отвечаю я и сжимаю ее морщинистую руку.

Жатва проходит на площади перед Дворцом Правосудия: в нашем дистрикте она является самым красивым местом, но сегодняшний день все портит. Толпы детей и взрослых ждут своей очереди, чтобы обозначить свою явку: не пришедшие будут строго наказаны. Мама идти не может, а папа уже давно на сцене, занимает один из трех стульев, которые предназначены для «ведущих сегодняшнего мероприятия»: его, мисс Бряк и мистера Эбернети. Сегодня отца вызвали даже раньше, чем обычно, именно поэтому мне пришлось расплатиться за принесенные ягоды.

Духота и толкучка сводят с ума и заставляют нервничать и бояться еще больше, я ставлю свою подпись и резко разворачиваюсь, буквально влепляясь в невысокого коренастого парня с пепельными волосами и пронзительно чистыми глазами небесной синевы, даже в такой жуткий день добродушная улыбка не сходит с его лица.

‒ Осторожнее, Мадж, ‒ приветливо говорит он. ‒ Сегодня много малышей, не задави кого-нибудь.

‒ Удачи тебе, Пит, ‒ шепчу я и быстро киваю.

‒ Удачи, ‒ отвечает он и уходит к своей группе, старательно выискивая кого-то в толпе глазами. Я знаю, что он ищет Китнисс. Он так на нее смотрит. Если бы Гейл хоть раз взглянул на меня также. А Китнисс некогда, она и не замечает Пита.