Читаем Альмарик онлайн бесплатно

В мои начальные намерения не входило разглашение местопребывания Исайи Керна и окружающей его тайны. Изменение планов было вызвано самим Керном, сохранившем, по-видимому, естественное человеческое желание поведать свою историю миру, к коему он перестал принадлежать и чьи представители теперь никогда не смогут до него добраться. То, что он хочет рассказать, — его дело. Но одну сторону моего участия в происшедшем я не стану разглашать я утаю способ переброски Исайи Керна с родной Земли на планету, о котором не могли мечтать и самые раскованные теоретики астронавигации. Не стану разглашать я и способ, с помощью которого мне удалось впоследствии установить с ним связь и услышать эту историю из его собственных уст, призрачно прошептанную сквозь космическое пространство.

Позволю себе заметить, что все произошло непредумышленно. Проводя научные эксперименты, я совершенно случайно наткнулся на Великий Секрет и даже не думал о его практическом использовании вплоть до той ночи, когда Исайя Керн, затравленный человек с обагренными кровью руками, нашел дорогу в мою затемненную обсерваторию. Его привел ко мне слепой инстинкт загнанного существа, ищущего логово, где можно повернуться лицом к погоне и отчаянно защищаться.

Разрешите мне заявить со всей определенностью, что, несмотря на все свидетельствующие против него обстоятельства, Исайя Керн не преступник и никогда им не был. В данном конкретном случае он оказался простой пешкой в игре коррумпированной политической машины, обрушившейся на него, когда он, осознав свое положение, отказался идти на поводу. И вообще буйная и неуправляемая природа его поступков была прямым следствием его особого склада.

Наука в конце концов начинает признавать существование реального смысла в популярной фразе «родившийся не в свое время». Есть натуры, настроенные в унисон с определенными фазами исторических эпох, и если случайно они попадают во враждебный их реакциям и эмоциям век, то невольно испытывают трудности адаптации. Это еще один пример непостижимых законов природы, плавное течение коих иногда нарушается чем-то вроде космической трещины или столкновения, ведущего к катастрофическим результатам для отдельного человека или людской массы.

Многие люди рождаются не в своем столетии. Исайя Керн был рожден не в своей эпохе. Не будучи слабоумным или примитивным представителем низшего класса, а наоборот, обладая умом, намного превосходящим средний уровень, он тем не менее явно не вписывался в современный век. Мне никогда больше не встречался интеллигентный человек, настолько плохо подходящий для жизни в технической цивилизации. Обратите внимание, я говорю о нем в прошедшем времени; Исайя Керн жив по космическим меркам, но по земным — мертв, и никогда нога его не ступит на эту землю.

Он обладал неугомонной натурой, нетерпимой к ограничениям и не признающей над собой никакой власти. Не будучи задирой, он в то же время отказывался смириться с хотя бы малейшим ущемлением своих прав. Страсти его были примитивны, характер — вспыльчив, а по храбрости он не уступал никому из живущих на этой планете. В течение всей жизни он был вынужден сдерживать себя. Даже на соревнованиях ему приходилось держать себя в руках, чтобы не изувечить соперников. Короче говоря, Исайя Керн был капризом природы — человеком, чье физическое развитие и наклонности натуры отдавали первобытностью.

Рожденный на юго-западе в семье коренных переселенцев, он происходил из рода, у которого склонность к насилию была в крови, а война, наследственная вражда и схватки с человеком и природой — традициями. Горная страна, где он провел детство, жила по этим обычаям. Соревнования — я имею в виду физические состязания — были для него дыханием жизни. Без них он чувствовал себя неприкаянно. Но его карьера футбольного игрока была отмечена серьезными травмами противника. Он был заклеймен как чрезмерно грубый человек, стремящийся в игре не к выигрышу, а к тому, чтобы покалечить своих соперников. Это было несправедливо. Травмы были просто следствием его огромной физической силы, намного превосходящей силы ему противостоящих.

В отличие от многих сильных людей Керн не был медлительным или апатичным гигантом; в нем бились неудержимые жизненные силы. В пылу борьбы он забывал о самоконтроле, и в результате — сломанные конечности или треснувшие черепа соперников.

Это было причиной его ухода из университетской жизни — неудовлетворенный и озлобленный, он появился на профессиональном ринге. И опять злой рок настиг его. Не успев провести ни одного боя, он во время тренировки почти до смерти избил своего спарринг-партнера. Газеты с радостью ухватились за происшествие и раздули его без всякой меры, в результате контракт Керна был аннулирован.

Растерявшийся и неудовлетворенный, этот неугомонный Геркулес отправился странствовать по миру, изыскивая выход для огромных жизненных сил, бушующих внутри его, тщетно пытаясь найти применение своим устремлениям, зародившимся в тусклые дни кровавой юности мира и так неожиданно проявившимся в нем.

Следует упомянуть о последней вспышке слепой ярости, после которой он был навсегда изгнан из мира, где столь неприкаянно скитался. Эту сенсацию газеты подавали под кричащими заголовками. История была стара как сама жизнь — прогнившие городские власти, бесчестный политический босс и человек, выбранный без его ведома в качестве орудия-марионетки.

Беспокойный, уставший от монотонности жизни, в которую он не вписывался, Керн стал идеальным инструментом — на какое-то время. Но он не был ни преступником, ни простаком. Разобравшись в игре быстрее, чем ожидалось, он занял жесткую позицию, оказавшуюся для них, ранее не сталкивавшихся с настоящими мужчинами, неожиданностью.

И все же даже в этом случае результат не был бы таким жестоким, если бы человек, использовавший Керна, обладал хоть каким-то интеллектом. Привыкший давить людей ногами и видеть, как они раболепствуют и просят пощады, босс Блейн не мог представить, что имеет дело с человеком, для которого вся его власть и богатство не значили ровным счетом ничего.

И все-таки Керн настолько был приучен к железной самодисциплине, что понадобилось непристойное оскорбление, а затем — и реальный удар со стороны Блейна, чтобы вывести его из себя. После этого впервые в жизни его необузданный характер проявился в полную силу.

Вся долго сдерживаемая и подавляемая жизненная сила выплеснулась в ударе сжатого кулака, расколов череп Блейна как яичную скорлупу и повалив его бездыханное тело на пол, прямо под стол, за которым он правил целым районом в течение стольких лет.

Керн был неглуп. Когда кровавая пелена ярости спала с глаз, он понял, что нет ни малейшей надежды избежать мести со стороны мафии, контролирующей город. Не страх был причиной его бегства из дома Блейна. Я уже говорил, что его погнал просто первобытный инстинкт в поисках удобной стены или угла, где можно повернуться лицом к преследователям и драться насмерть.

Именно это обстоятельство и привело его в мою обсерваторию.

Он бы ушел сразу же, не желая впутывать меня в свои неприятности, если бы я не убедил его остаться и рассказать свою историю. У меня давно уже зрело предчувствие трагедии такого рода. То, что ему удавалось сдерживать себя столь долго, лишь говорит о его железном характере. Натура же его была дикой и неукротимой, как у гривастого льва. У него не было никакого плана — он просто собирался забаррикадироваться и драться с полицией, пока его не изрешетят свинцом.

Не видя лучшего выхода, я поначалу согласился с ним. Я не был столь наивен, чтобы не понимать, что у него нет ни малейшего шанса выиграть дело в суде, учитывая все улики, что будут представлены против него. И вдруг мне в голову пришла идея, столь фантастическая и необычная и в то же время логичная, что я тут же обсудил её с моим гостем. Я рассказал о Великом Секрете и продемонстрировал доказательство его возможностей.

Короче, вместо ожидания неминуемой гибели я предложил ему испытать судьбу в полете сквозь космос.

И он согласился. В нашей Вселенной не было уголка, где могла бы существовать человеческая жизнь. Но я заглянул за пределы человеческих знаний, во вселенные за пределами нашей. И среди всех известных мне планет я выбрал единственную, на которой может существовать человек — дикую, первобытную и странную планету, которую я назвал Альмарик.

Как и я, Керн осознавал всю степень риска и неопределенности. Но он совершенно не испытывал страха — и дело было сделано. Исайя Керн оставил планету, на которой родился, ради несущегося далеко в космосе незнакомого, чуждого и необыкновенного мира.

Перемещение было настолько стремительным и кратким, что, казалось, с момента, когда я вошел в странный аппарат профессора Гильдебранда, и до момента, когда обнаружил себя стоящим под ярким потоком солнечного света, заливающего широкую равнину, прошло всего лишь мгновенье. У меня не было сомнений, что я действительно перенесся в другой мир. Пейзаж был не столь абсурдным и фантастическим, как я мог предположить, но был, несомненно, чужд всему земному.

Прежде чем изучать окружающую местность, я внимательно осмотрел себя, чтобы выяснить, перенес ли я этот ужасный полет без каких-либо повреждений. Судя по всему — перенес. Тело слушалось меня с привычной легкостью. Но я был обнажен. Гильдебранд предупредил меня, что неорганическое вещество не может пройти трансмутацию. Только живая материя в состоянии преодолеть немыслимые расстояния, разделяющие планеты, оставаясь неизменной. Мне повезло, что я не попал в страну вечных льдов. Равнина была наполнена ленивым, как бы летним, зноем. Солнце приятно согревало мои обнаженные члены.

По обе стороны простиралась огромная плоская равнина, густо поросшая короткой зеленой травой. Вдалеке эта трава была выше, и сквозь нее я заметил отблеск воды. По всей равнине эта картина повторялась, и я различил извилистые русла нескольких рек, по-видимому, не очень широких. Около них двигались темные точки, но что они из себя представляли, я определить не мог. Тем не менее было вполне очевидно, что судьба забросила меня на обитаемую планету, хотя я и не мог предположить природу ее обитателей. Мое воображение заселяло пространства кошмарными формами.

Это ужасное ощущение — быть внезапно выкинутым из привычного мира в новую, странную и неизвестную среду. Сказать, что я не был напутан перспективой, не съежился и не содрогнулся, несмотря на мирное спокойствие окружающего, — было бы лицемерием. Никогда не знавший страха, я превратился в сжавшийся комок дрожащих нервов, путающийся собственной тени. Меня окатило ощущение абсолютной беспомощности, мое тело и мощные мышцы показались мне слабыми и хрупкими, как у ребенка. Мог ли я противопоставить их неизвестному миру? В это мгновение я с радостью согласился бы вернуться на Землю к ожидавшей меня виселице, чем посмотреть в лицо неизвестным ужасам, создаваемым моим воображением. Но вскоре я убедился, что мышцы, которые я ни во что не ставил в этот момент, способны помочь мне пройти сквозь испытания более суровые, чем можно себе представить.

Негромкий звук за спиной заставил меня обернуться, и я с изумлением уставился на первого обитателя Альмарика, с которым мне пришлось повстречаться. Его ужасный вид выгнал лед из моих вен и вернул какую-то часть пошатнувшейся храбрости. Осязаемое и материальное, какую бы опасность оно ни представляло, никогда не может вызвать такой же суеверный страх, как неизвестное.

Сначала мне показалось, что передо мною стоит горилла. Одновременно с этой мыслью я понял, что это человек, но такой, с каким ни я, ни любой другой землянин никогда раньше не сталкивались.

Он был ненамного выше меня, но шире и тяжелее, с мощным плечевым поясом и толстыми, покрытыми узлами мускулов конечностями. На нем была набедренная повязка из похожего на шелк материала, стянутая широким поясом, с подвешенным длинным клинком в кожаных ножнах На ногах были сандалии, их ремешки охватывали голень Все эти детали я ухватил с первого взгляда, и внимание переключилось на выражение огромного удивления, написанное на его лице.

Такую мину трудно представить или описать. Голова квадратно покоилась на массивных плечах, шея была столь короткой, что ее едва можно было разглядеть. Челюсть — прямоугольная и мощная; и, когда тонкие губы большого рта разошлись в злобной гримасе, я разглядел его грубые, похожие на клыки, зубы. Короткая жесткая борода, покрывавшая челюсть, была подчеркнута свирепыми, загнутыми кверху усами. Почти рудиментарный нос оканчивался широкими раздувающимися ноздрями. Глаза — маленькие, налитые кровью, серо-ледяного цвета От густых черных бровей к путанице грубых лохматых волос отлого поднимался низкий скошенный лоб. Маленькие уши посажены очень близко к черепу.

Грива и борода отливали иссиня-черным, а конечности и тело этого создания почти полностью были покрыты волосами того же оттенка. Конечно, он не был волосат, как обезьяна, но более чем любое из человеческих существ, с которыми мне приходилось встречаться.

Я сразу понял, что существо, враждебное или нет, было грозной фигурой. Он явно излучал силу — жестокую, примитивную, грубую. На нем не было ни одной унции лишней плоти. Массивное, крепко сбитое тело — под волосатой кожей перекатывались мускулы, не уступающие по твердости железу. И все-таки о его опасной силе говорило не только тело. Взгляд, осанка, все его манеры выдавали мощь, за которой стоял жестокий, безжалостный ум. Встретившись с блеском налитых кровью глаз, я ощутил волну исходившего от него раздражения и почувствовал, как мои мышцы инстинктивно напряглись.

Но на какое-то мгновение моя реакция была подавлена удивлением, когда я услышал, что он говорит на чистом английском языке!

— Цак! Это что еще за человек?

Голос его был резок, раздражающ и оскорбителен. Я почувствовал, как во мне поднимается привычная кровавая злость, но я ее подавил.

— Меня зовут Исайя Керн, — кратко ответил я и запнулся, не зная, как объяснить мое присутствие на его планете.

Наглые глаза с презрением прошлись по моим лишенным волос конечностям и выбритому лицу, и, когда он заговорил, в голосе прозвучала непростительная издевка.

— Клянусь Цаком, да ты мужик или баба?

Моим ответом был чисто инстинктивный сокрушительный удар сжатого кулака, поваливший его на траву.

Меня опять подвела моя вспыльчивость. Но для угрызений совести не было времени. С криком животной ярости мой противник вскочил и, бешено рыча, бросился на меня. Я встретил его грудью, такой же отчаянный в ярости, как и он, и вступил в борьбу за свою жизнь.