Читаем Алхимики онлайн бесплатно

POLARIS

ПУТЕШЕСТВИЯ ^. ПРИКЛЮЧЕНИЯ ^. ФАНТАСТИКА

CDIX

Летом 165* года некая девушка шепнула во время танцев своему кавалеру: «Сегодня очень жарко», на что тот, заикаясь и краснея, ответил: «Совершенно верно, добродетельная и уважаемая дама, вы правы, — сегодня весьма жарко». И среди окружающих не нашлось бы никого, кто стал бы противоречить этой парочке, потому что жара, действительно, стояла необычайная. К тому же, происходило это не в разгар лета, когда альманашниками разрешено солнцу палить и жечь, а, как сообщает хроника, в конце мая.

Горячими лучами были почти сожжены хлеба и покосы; травы и злаки жаждали влаги; но ни одна тучка не проливалась, чтобы напоить изнемогающие от засухи поля.

Было душно и страдно. Если бы волшебница Холле добросовестно перетрясла зимой свою снеговую перину, хлеба к весне могли бы достаточно насытиться влагой талого снега и долее обойтись без спасительного дождя. Зима же была почти бесснежной, а недаром сказано в крестьянской поговорке:

Итак, стоял именно такой душный майский день. Гнетущая жара царила на полях, среди которых, как белая змея, извивалась пыльная дорога. Раскаленное солнце пылало в безоблачном небе, и даже близкие, поросшие лесом горы не навевали прохлады. Лес бережливо таил в себе свежесть.

Нивы пребывали в уединении.

Деловитая полевая мышь лениво лежала в подземном жилище и боялась справиться об участи своей пшеницы.

В глубоких подвалах обитал крот, но и его донимала жара. Съедаемые в больших количествах дождевые черви и прочие прохладительные яства помогали мало. Крот очень страдал и проклинал свою шубку, которой обычно весьма гордился.

Только один старый скряга-хомяк радовался такой вредной для плодов погоде. Он сидел начеку в просторном амбаре, сторожа, как дракон, свои сокровища и отсчитывая на когтях прибыль, могущую остаться от продажи прошлогоднего зерна во время ожидаемого неурожая.

Из знатных обитателей нивы вокруг не было видно никого, зато много слонялось всякого сброда. Разбойник-скарабей подстерегал и душил на большой дороге ни в чем не повинных божьих коровок и беспечных червячков. Муравьиный пролетариат созидал и рылся, а саранча в зеленой душегрейке со всей родней кузнечиков и сверчков щелкала, пиликала и играла. У них что ни день — то праздник!

Все птицы улетели в горный буковый лес. Там было прохладней. Из порфирной скалы бил ключом и пенился резвый родник, бежал извилистым ручейком, ища путь к долине и нередко задерживаясь у камней.

Над сочными прибрежными цветами и травами носились голубые стрекозы, пестрые мотыльки. В пахучих зарослях бузины роились, жужжа, золотисто-зеленоватые жуки, а с вершины высокого бука разливалась песнь благородного зяблика. Ему не пришлось долго петь одному. Утолив жажду у ручья, остальные птицы подхватили мелодию, и вскоре многоголосый хор могуче воспевал вечную красоту леса. Вряд ли ангельские напевы могли бы так дивно звучать в небесных покоях, так чудесно и звонко рассыпаться серебристыми колокольчиками.

Внезапно смолкли певцы и попрятались в тень. В чем дело? Дикая кошка или куница показалась невдалеке? Подкралась голодная лиса или коршун стал плавно кружить над лесом? Нет! Просто в лес вошел путник — молодой, стройный парень. Он тяжело опирался на палку. Украшенная перьями шляпа была густо покрыта пылью, придавлена и помята. На кожаной перевязи висела рапира. По ее эфесу прыгали веселые солнечные зайчики, проникавшие там и сям сквозь листву. На спине путника покоился ранец, по-видимому, не слишком обремененный вещами.

Юноша снял шляпу и откинул черные локоны с разгоряченного лица. Свежий лесной ветерок играл волосами и приятно охлаждал пылающие виски.

— Здесь я отдохну и пообедаю, — сказал юноша, — источник — хозяин, а я — его гость.

С этими словами он скинул портупею, отбросил шпагу и ранец в мох, вытащил из мешка кусок хлеба и бутылку в соломенной плетенке. Затем, став у источника на колени, он наполнил флягу водой и глубокими глотками принялся пить холодную горную влагу.

— Клянусь честью! Гиппократ и Гален были правы в своей оценке воды. Я и не думал, что она так чудесна, когда очень хочется пить! Конечно, неплохо было бы побаловаться и глотком вина, если б таковое имелось.

Сказав это, он отпил снова из фляги и растянулся на берегу ручья. Хлеб был черен и сильно подсушен солнцем. Парень, недолго думая, хватил его несколько раз храбро зубами, и скоро от куска ничего не осталось. Когда скудный обед был уничтожен, путешественник глубоко вздохнул, затем улыбнулся и стал вглядываться в пенящуюся воду, как будто желая сосчитать камни на дне. Вскоре он замурлыкал вполголоса песню странников. В ней пелось о том, как воду, птицу и солнце спрашивали, — куда держать путь, и как все они отвечали одно, направляя к единой цели:

Таковы были заключительные строфы песни. На щеку юноши скатилась слеза. Изнеможенно опустил он голову на ранец, придвинул поближе рапиру и закрыл глаза.

Наверху тихо и нежно шелестели буки; источник пенился и что-то нашептывал, а на прибрежном мху лежал юный странник и грезил о счастье.

Птицы снова покинули свои убежища. Весело пролетела синица. За ней отважно проследовал зяблик. Воробей юлил, описывая зигзаги, почтенный же снегирь с достоинством приблизился осмотреть спящее человеческое существо. Однако скоро они должны были снова улететь. Издали донеслось щелканье бича, скрип колес, и возникший шум рассеял толпу пернатых. Повозка приближалась. Это был крепкий фургон с белым полотняным верхом, запряженный двумя низкорослыми лошадьми. Их сбруя была затейливо украшена красными лоскутьями, барсучьим мехом и медными бляшками.

Около фургона шагал возница необычайно странного вида. Его ноги были обуты в венгерские сапоги, сохранившие следы былого великолепия. Верхнюю часть тела прикрывала грязная синяя блуза, а на голове красовалась остроконечная шапка, так лихо заломленная на затылок, что обнажала весь лоб и прядь растрепанных волос. Лицо возницы прорезали многочисленные морщины и складки, хотя вряд ли ему было и тридцать лет. Фургон приблизился к тому месту, где лежал на мху юный путник. Но ни скрип колес, ни звяканье медных колец на лошадиной сбруе не нарушили его покоя. Увидев спящего, человек в синей блузе задержал лошадей и, сунув голову под полотнище, сказал, обращаясь внутрь, пару слов. Оттуда сейчас же показалась треугольная шляпа и под ней желтое лицо с большим кривым носом. Затем высунулась вся статная фигура сидевшего внутри господина средних лет. Прыгнув на землю, он взглянул на место, указываемое погонщиком, как кошка подкрался ближе и внимательно осмотрел спящего юношу.

— Узнаешь его? — спросил господин.

Последовал утвердительный кивок.

— Щелкни-ка разочек бичом!

Возница исполнил приказание, и спящий проснулся.

Первым движением его было схватиться за рукоять шпаги, но, увидев фургон и двух человек, он опустил руку и ответил на их приветствие.

— Не бойтесь, — сказал господин в треуголке, — то, что мы вас разбудили, не так уж плохо. Вам бы лучше продолжать свой путь, чем валяться у дороги! Кругом шляется еще много сброда, продолжающего войну по собственному почину. Если хотите, присоединяйтесь к нам, а коли устали, залезайте внутрь! Места в фургоне хватит для нас обоих. К тому ж, как вы видите сами, мы не разбойники.

Собеседник засмеялся:

— Что касается разбойников и воров, то мне даже среди них одинаково безопасно. Кому нечего терять, тому нечего и бояться! А что в обществе путешествовать приятней, — это, конечно, правда, и если вы предлагаете всерьез, то я буду рад проехать с вами часть пути, потому что устал, как собака.

Оба влезли в фургон. Ворчливый возница щелкнул бичом, и лошади тронулись. Внутри под белым пологом было довольно уютно. Пара узлов и ящиков занимали не много места, а на соломе заботливой рукой была расстелена мягкая попона. Из глубины важно выступил белоснежный шпиц с умными черными глазами и стал обнюхивать платье чужака. Схватив пса за шиворот, хозяин поднял его на крышу фургона, где он и остался стоять, растопырив лапы и оглядывая окрестность. Затем человек в треуголке вытащил из угла бутылку и протянул ее гостю: «Этакой лозы в здешних местах не сыщешь! Ни у кого нет!» Юноша, отхлебнув вина, кивнул утвердительно головой.

— Так-с… — продолжал хозяин, — теперь устраивайтесь-ка поудобней и давайте поболтаем! Смотришь, и время скорее пройдет! Во-первых, скажите, кто вы и куда направляетесь?

Молодому путнику были, по-видимому, неприятны такие расспросы, но, будучи обязан ответом, он нерешительно сказал:

— По моему платью видно, что я студент. К тому же — вы поверите мне, если я прибавлю это — странствующий. А коли хотите еще больше знать, то сообщу вам, что имею честь быть бакалавром медицины и теперь еду из Цехпггадтского университета к себе на родину.

— Эге! — воскликнул его собеседник. — Вот это счастливая встреча! Знайте же, господин бакалавр, что и я ученый медик. Меня зовут доктор Рапонтико, и родом я из Падуи. Парень с кнутом — мой помощник Бальтазар Клипперлинг из Вены. Затем мои лошадки — Пирам и Фисба, а там наверху сидит мой шпиц Залеп. Ну вот, теперь вы знаете всех моих домочадцев! Сам же я в Падуе и Болонье основательно изучил медицину. Кроме того, тщательно штудируя старинные рукописи и беспрерывно занимаясь медитацией и опытами, я постиг многие тайны, о которых здесь и не подозревают. Теперь я объезжаю Германию для распространения моего секретного лекарства — арканума. Не один владетельный князь принимал меня при дворе с пышными почестями. Многие заклинали меня стать их лейб-медиком, но я всегда уклонялся от их предложений, так как, осев, не мог бы ездить по всей стране, оказывая помощь. Нет, это не годится, ибо все человечество должно пользоваться медикаментами доктора Рапонтико.

Студент косо посматривал на говорившего. Он знал отлично, что представляет собой подобный разъезжающий врач и, будучи бакалавром медицины, чувствовал себя далеко стоящим от шайки шарлатанов — составителей мазей и мелочных торговцев зельями. Но ему не хотелось горделивой речью обижать человека, оказавшего гостеприимство, и студент, позволив титуловать себя коллегой, не без удовольствия стал прислушиваться к хвастовству доктора.

— Да, — продолжал тот, — меня почитали всюду, и где бы я ни был, — везде и молодые и старые ценили мои целительные напитки и лекарственные кашки. Но есть у меня, конечно, также враги и противники. К ним принадлежат мои оседлые коллеги, устраивающие на моем пути всяческие препятствия. Ничего нет удивительного, что эти бедные шельмы зеленеют и желтеют от зависти, потому что перед моими эликсирами, пилюлями от живота и мазью от зоба никакие их средства устоять не могут! В Цехштадте, — где и я жил последнее время, — господа профессора постановили запретить с помощью властей применение моего искусства, но от этого моя тайная практика не уменьшилась, лекарства распространялись вовсю. Даже супруга доктора Гензиуса, моего наиболее яростного противника, была у меня в гостинице и спрашивала совета насчет своего зоба. Разве это не триумф моего искусства? Там же, в Цехштадте, узнал я одну странную историю. Вы, однако, сами тоже ведь идете из университета и, вероятно, слыхали о дьявольских заклинаниях, всполошивших всех тамошних кумушек?

С большим вниманием рассматривая свои ногти, бакалавр ответил, что он уже давно вышел из города, в пути останавливался у родственников и друзей, говорил не раз с пасторами, но ничего подобного не слыхал.

— Тогда я расскажу вам об этом, — уютно заложив ногу за ногу, сказал Рапонтико. — Была, видите ли, троица студентов, которые, как это у них обыкновенно водится, были охотники до всяких глупых и забавных проделок. Однажды пришло им в голову вызвать сатану… Не знаю, как они это устроили, но в общем, — сохрани, Господи! — он явился. Самому бестолковому из них сатана свернул шею; другие были найдены полумертвыми на месте, где произносили заклятия. Один из них через несколько часов умер, откровенно дав перед смертью ценные показания относительно всего происшествия. Другой несколько дней тяжко болел; только поправился, как вдруг был схвачен за чуб членами консистории и представлен к следствию. Так как студент ни в чем не хотел признаваться, суд решил испытать его построже, применив мучительный допрос. Из столицы приехал с подручными палач, и все было приготовлено для пытки.

Но, когда судьи отправились привести узника, клетка оказалась пустой. Можете себе представить, в какую ярость пришли господа судейские и все духовенство, выпустив из-под носа такое жаркое! Давно им некого было прогуливать в испанских сапогах, а потом сжигать во славу Всевышнего! Поэтому тотчас же послали во все стороны за беглецом верховых, и я думаю, они приведут его назад, так как далеко уйти он не мог.

Студент все еще не кончил рассматривать свои ногти.

— Да, — сказал он, — удивительная история! Только невероятно, чтобы они притащили его обратно! Страна невелика и, наверное, он уже за границей.

— Это ему мало поможет, — возразил доктор, подняв брови, — это ему мало поможет! Вы, конечно, знаете, что здесь все окружные князья породнились и покумились. Они охотно сделают друг другу одолжение и выдадут беглеца в случае поимки. Только час тому назад мы встретили стражника, заставившего нас остановиться.

Он осмотрел фургон и стал расспрашивать нас, не видали ли мы бурша, который выглядит так-то и так-то. Стражник сообщил еще, что тому, кто приведет сбежавшего заклинателя, обещают в награду 20 талеров, а это большие деньги, особенно в такие тяжелые времена.

Бакалавр побледнел.

— Мне жалко молодца, если они его найдут, — продолжал доктор, — это красивый парень.

— Вы его знаете? — быстро спросил юноша и поднялся со своего ложа.