Читаем Алиса в Заиголье онлайн бесплатно

Алисе никак не удавалось вдеть нитку в иглу. Время за этим трудным делом текло незаметно, но песок в песочных часах на каминной полке бежал ужасающе быстро, этого Алиса не могла не заметить — только что ей пришлось снова перевернуть их!

«Надо поторопиться, — подумала она, — иначе душегрейка для бедной Дины не будет готова и к следующей зиме».

Диной звали кошку, весьма почтенного возраста и вечно сонную. Её хозяйка с гордостью сообщала всякому (всякому, кто соглашался её выслушать): «Знаете, у этой кошки было уже столько котят — столько котят! — ну, просто числа им нет! — целых десятнадцать штук! А может быть, и вдвое больше». (Алиса бегло считала от одного до двадцати, однако между девятнадцатью и двадцатью всякий раз спотыкалась, удивляясь: а куда же делось десятнадцать?)

У десятнадцати котят народились свои котята — Динины внукотята, а у тех — свои. «Кем же они приходятся Дине? — соображала Алиса. — Пракотятами, что ли?»

Хорошее слово, решила она с мечтательной улыбкой, вспомнив, как прокатывались (а вернее сказать, прокотятывались) по комнате крошечные пушистее комочки. И сразу погрустнела: слишком уж скоро их одного за другим — такова котячья участь! — разобрали её друзья, те, кому разрешили взять котёнка домой.

Впрочем, дело не в них, а в бабушке Дине. На дворе всего лишь первые дни декабря и больших морозов ещё нет, а бедняжка уже зябнет — вон она, свернулась плотным шерстяным клубком на коврике перед камином, поближе к теплу. Каково же ей будет, когда грянет настоящая студёная зима? Вот почему Алиса наконец собралась пришить оторвавшуюся пуговку к маленькой шерстяной душегрейке, которую много зим тому назад связала её сестра (разумеется, Алисина, а не Динина). Да только от иглы и нитки мало проку, если не вдеть эту самую нитку в эту самую иголку…

Хорошенько прицелившись, Алиса попыталась ещё раз, и — опять мимо!

— Вы, сударыня, растяпа! — сердилась она, мусоля во рту растрепавшийся кончик нити. — Держали бы иголку чуть правее — и вошла бы нитка прямо в ушко, да ещё бы место осталось!

В ушко? Тут Алисины мысли опять свернули в сторону. Почему игольное ушко называется «ушком»? Разве через него можно что-нибудь услышать? Нет. Зато, если в него заглянуть, кое-что можно разглядеть. Пусть это будет «глазок», решила Алиса и наградила иглу и нитку самым строгим взглядом, какой только могла изобразить.

— Нуте-с, голубушка, будьте столь любезны, откройте глазок пошире! — потребовала она у иглы. — Иначе мы с вами провозимся целый день!

Впрочем, будучи хоть и маленькой, но тем не менее очень честной девочкой, она готова была признать, что сама наверняка бы зажмурилась, если б ей стали тыкать ниткой в глаз.

— А ты, — обратилась она к нитке голосом своей няни, — не сутулься, пожалуйста! И голову держи прямо!

На этот раз Алиса приближала нитку — ближе, ближе, ближе — к игольному ушку (или все-таки глазку?) куда осторожней и внимательней и была совершенно уверена, что теперь уж не промахнётся. Однако в самый последний момент, когда все усилия, казалось, вот-вот увенчаются победой, нить вдруг заартачилась, наморщила (так представилось Алисе) нос и юркнула влево.

— Понятно, — вздохнула Алиса, — надо было держать иголку чуть левее.

Прошло уже больше часа. Нить с иглой по-прежнему избегали друг друга — либо та умудрялась прошмыгнуть мимо, либо эта уклонялась от встречи.

У Алисы руки опустились, и нитка с иголкой как-то сами собой оказались в кармашке ее передника. (Никогда не кладите иголку в карман — сами же и уколетесь!)

«Хорошо бы сейчас свернуться калачиком рядом с Диной, — подумала Алиса, — сил больше нет заниматься шитьём. Скукотища! Бессмыслица!»

И тут рядом со словом «бессмыслица» в памяти у неё всплыло другое слово — угадайте какое? Абракадабра! Именно на него она наткнулась нынче утром, едва открыла первый том большого словаря, найденного в одном из книжных шкафов. Дело в том, что Алиса решила пополнить свой словарный запас и ежеутренне, начиная с этого утра, заучивать по одному новому слову; однако учиться самой, по правде говоря, не так интересно, как учить других, вот Алиса и надумала привлечь к занятиям бедную Дину, у которой слов в запасе вовсе не было.

— Ах, как хорошо нам будет коротать время за приятной беседой, — сказала она то ли кошке, то ли самой себе.

И надо же, какое невезение! — словарь открылся на самом трудном, самом бессмысленном, самом акающем слове на свете — АбрАкАдАбрА!

Нет, обучение лучше начать с чего-нибудь попроще, решила Алиса и, отыскав свою первую книжку для чтения, принялась твердить Дине: «Кошка села на рогожку» — собственно, из этого стишка и состояла вся Глава Первая. Но, похоже, стишок про рогожку был интересен Дине не больше, чем абракадабра.

— Ну и правильно, — Алиса погладила любимицу, — ты и без всяких стишков замечательно умеешь сидеть на рогожке. Зачем читать в книжках о том, что просто можно взять и сделать?

И только тут она вспомнила про азы, с которых, как известно, начинается всякое учение, — ведь прежде чем складывать слова из букв, надо вызубрить сами буквы! Алиса стала на колени перед Диной, нос к носу, и принялась втолковывать ей алфавит. В этом, похоже, она добилась большего успеха. Умница Дина сразу усвоила гласные. Хотя в кошачьем исполнении они звучали слитно, и где кончается одна и начинается другая, понять было невозможно, однако издавались они всегда в одной и той же последовательности. С согласными, если не считать мурлыкающих «м-р», а также шипящего «ш-ш» — когда Алиса дергала Дину за хвост, — дело пошло труднее. Однако строгую учительницу это не обескуражило.

— Буквами «б», «в» и «г» мы займемся завтра, прямо с утра, — пообещала она. — Да, да, милочка, — продолжала Алиса, обращаясь к кошке, которая после урока перебралась с коврика на кирпичный порожек камина, поближе к огню, — я понимаю, учёба — дело трудное. Зато сама подумай, как это будет славно, если мы с тобой сможем запросто разговаривать! Мне надо бы сообщить тебе уйму полезных сведений, — вот хотя бы: каких птиц в саду можно ловить, а каких нет, и как будет по-французски «мышка», и сколько граммов в килограмме, и еще много всякого. И у тебя наверняка найдется, о чём рассказать: зачем, к примеру, тебе усы и хвост и какого из котят ты любила больше всего — я-то знаю какого — Лютика, но мне было бы приятно услышать это из твоих уст; к тому же, проголодавшись или замерзнув, ты всегда могла бы сказать мне об этом.

И тут Алиса умолкла, вспомнив про оторванную пуговку на Дининой душегрейке. И пришлось ей снова взяться за дело. Она выудила нитку с иголкой из кармашка, поднесла иглу к глазам, прищурилась — и случилось нечто совершенно невероятное: за игольным глазком (теперь-то уж точно это был глазок, а не ушко!) обнаружился восхитительный, просто самый волшебно-восхитительный вид. Алиса сморгнула и опять заглянула в глазок. В овальном отверстии четко виднелось, словно вырезанное на брошке-камее, маленькое желто-зеленое поле, окаймлённое живой изгородью и усеянное какими-то конопушками, похожими на крошечные копнушки сена; поле отлого спускалось к простиравшемуся до самого горизонта взморью с чудесной песчаной отмелью.

Алиса страшно удивилась и поэтому почти не испугалась; а ещё ей тут же захотелось прогуляться по полю, пробежаться босиком по песочку. И либо иголка стала больше, либо Алиса — меньше, не знаю, только вдруг оказалось, что в игольное око можно выглянуть, как в окошко. Алиса тут же, недолго думая, высунулась по плечи, и теперь вся заигольная страна лежала перед ней как на ладони — зелёные пятна, извилистые линии, — словно это была карта, а не настоящая страна. Алиса высунулась ещё чуть-чуть, потом ещё — и, потеряв равновесие, вывалилась наружу.

Только что она играла с Диной перед пылающим камином и вдруг очутилась в высоком ярком летнем небе! И опять почти не испугалась: во-первых, ей было интересно, а во-вторых, когда спешить некуда, почему бы не рассмотреть всё самым внимательным образом?

«Все-таки странно, что я ни чуточки не боюсь, хотя витать в облаках, говорят, небезопасно, особенно девочкам. Но ведь никаких облаков нет! Кажется, этот способ передвижения называется „воздухоплавание“. Теперь я смогу стать главным спицисолистом в этой области, — важно подумала она, — и ко мне будут приходить за клоунсультациями».

Чтобы убедиться, что она действительно плывёт, а не падает, Алиса попробовала грести руками и тут же перевернулась вверх тормашками.

«Простите, пожалуйста, сударь, — обратилась она к себе самой, — не объясните ли вы мне, что такое тормашки?» — «Ах, право, сударыня, это, наверное…» — начала она отвечать, но осеклась, вдруг заметив, что земля и небо поменялись местами: теперь аккуратно возделанные поля словно бы парили высоко-высоко у неё над головой.

— Только этого не хватало! Меня могут обвинить в нарушении Закона Тяготения. Этот закон, если я не ошибаюсь, гласит, что всякое тело, которое подброшено вверх, должно упасть вниз. Но, во-первых, моё тело никто не подбрасывал. (Занятая этими мыслями, Алиса не заметила, что скорость её намного увеличилась.) А во-вторых, судя по всему, я направляюсь не вниз, а вверх. Хотя, — задумчиво добавила она, — это как посмотреть: я смотрю на кресло сверху вниз, а Дина — снизу вверх.

Тут в воздухе, прямо у неё перед носом, что-то сверкнуло на солнце.

— Ой, — воскликнула она, — что это? Жук? Или, может быть, светлячок? «Ах нет, сударыня! — ответила она самой себе. — Просто ваши кармашки тоже перевернулись вверх тормашками, и из них что-то вывалилось».

Рассуждая таким образом, Алиса пыталась получше разглядеть блёстку, и наконец ей это удалось. Знаете, что это оказалось? Её иголка!

— Наверное, она пролезла в свой собственный глазок, как та змея, что заглотила себя с хвоста.

Алиса попыталась схватить иглу, но в результате опять перевернулась в воздухе, на этот раз вниз тормашками; игла же, обогнав её в полете, исчезла из виду.

— И что же мне теперь делать? Как я вернусь домой? А если я не вернусь, Дина разволнуется — по крайней мере, мне так кажется; и скоро уже наступит время чая — то есть так оно было до того, как всё перевернулось, а после того — никому не известно, что будет, а что было. К чаю обещали жареные пирожки, а на обед — жаркое. В холодный декабрьский день нет ничего вкуснее жар…

Алиса смущённо умолкла, потому что там, где она очутилась, и без жаркого было слишком жарко, но обдумать, как влияет перемена климата на самочувствие, Алиса не успела, — времени на такие пустяковые размышления не осталось, — земля, будто с места в карьер, рванулась ей навстречу. Не успела Алиса и рта раскрыть (или, наоборот, закрыть), как врезалась во что-то, по счастью, не слишком твёрдое.

Она скоро пришла в себя, но лишь затем, чтобы обнаружить, что сидит в темнющей темнице и только бледный лучик света пробивается откуда-то сверху.

— Ах, наверное, я угодила прямо в копну! — воскликнула Алиса. — Так оно и есть! В голове солома и в чулках, и за ворот попало — ой, щекотно!

Сидя на холодной убитой земле в соломенном застенке, она пыталась сообразить, где может быть выход из этого безвыходного положения — сверху или сбоку? Где вход, там и выход, в конце концов решила она и, с трудом проталкиваясь вверх сквозь солому, встала на ноги и выпрямилась во весь рост. К её великой радости роста хватило как раз на то, чтобы, пробив головой копну, вынырнуть на белый свет. Копна оказалась ей ровно по шейку, и Алиса подумала, что вид у нее, наверное, такой, будто она в маскарадном костюме.

Она уже размышляла, как бы высвободиться из этого соломенного плена, когда вдруг услышала какой-то писк — где-то возле левого уха. Чтобы увидеть, что там такое пищит, нужно было повернуть голову, однако Алиса боялась, что, повернув голову, перестанет слышать писк («потому что уши у нас, сами знаете, поворачиваются вместе с головой»), а звук и без того был очень тихим. Она замерла и стала изо всех сил вслушиваться. Сперва различила только: «А-а-а! А-а-а!», потом: «А-А-и-у! А-А-и-е!», наконец разобрала: «Аюсь! Аюсь! Амагите! Амагите!» — голосок был отчаянно испуганный.

Теперь Алиса просто обязана была повернуться лицом к терпящему бедствие. И она повернула голову — медленно-медленно (вовсе не оттого, что, стоя по шейку в соломе, вертеть головою трудно, нет, просто она не хотела испугать несчастного незнакомца) и очень удивилась, когда разглядела существо, которое пятилось от неё к самому краю копны. Больше всего оно походило на обыкновенную деревенскую мышь. На самом деле оно не только походило на деревенскую мышь, но и было самой настоящей мышью. На голове у зверька красовалась соломенная шляпа, надвинутая на то, что у человека называется лбом, а в зубах вместо сигары торчала длинная соломина. Оттого что у Мыша со страху зуб на зуб не попадал, соломинка смешно подёргивалась и подпрыгивала.

(Чуть позже, когда они разговорились, Мыш, между прочим, заметил: «Хатя я и мышь, но писать меня надабно без мягкаго знака, патаму как я есть мышь мужескаго рода!»)

Уставившись в огромное лицо Алисы, Деревенский Мыш вопил «Ба-аюсь!» и «Па-амагите!» все громче и громче, пока писк его не сравнялся по громкости с человеческим шёпотом. Только тут Алиса сообразила, что бедняга уже допятился до самого края и вот-вот сверзится с копны вниз. Она бы и рада была перенести Мыша подальше от обрыва, но, стиснутая соломой, не могла и пальцем шевельнуть.

«И слава богу, — проговорила про себя Алиса, — потому что для мыши в таком душевном состоянии это стало бы той самой последней соломинкой, что сломала спину верблюду!» И улыбнулась — шутка показалась ей вполне удачной.

Широкую Алисину улыбку все считали очаровательной, однако Деревенскому Мышу, судя по всему, она пришлась не по душе.

— Спаси и памилуй! — в ужасе заверещал он. — Треснула!

— Простите, сударь, — обратилась к нему Алиса самым нежным голоском, — я вовсе не треснула.

— Ах, заграхатала! Ах, заракатала! Памагите! Баюсь! — И Мыш побледнел так, что едва не стал белым.

— Ничуть не бывало, — возразила Алиса. — Я говорю тише некуда. Просто по сравнению со мной вы такой крошечный, что вам кажется, будто я кричу.

Услышав это, Мыш дёрнул носом и задорно прищурился, словно давая понять, что стремление к истине, которая рождается в споре, сильнее мышиного страха.

— Ну, паложим, с вашим аргументом я мог бы сагласиться, — ответил он после некоторого размышления, — но пазволю себе заметить, что, гаваря по справедливости, падобное паведение не очень-та к лицу камете, не так ли?

Алиса едва удержалась, чтобы и вправду не расхохотаться во весь голос.