Читаем Алиса в стране Оплеух онлайн бесплатно

АКАДЕМИЯ ЛИТЕРАТУРЫ

БЕЛАЯ СЕРИЯ «ЛИТЕРАТУРНОЕ НАСЛЕДИЕ»

Эсаул Георгий

АЛИСА

В СТРАНЕ

ОПЛЕУХЪ

«Литературное наследие»

Москва

2015

ПРЕДИСЛОВИЕ

— Сергей Иванович Королёв не только Космолёты строил, но и дрался залихватски.

Выйдет, бывало, в поле – и в зубы супротивнику – ХРЯСЬ-БУМБАРАСЬ! – крошит, вырывает, веером пускает!

Затем за уши схватит и коленкой в морду, в лусало – БАБАХ! ЦАХ-ЦАХ!

На противнике прыгает, ногами по голове бьёт – рассудительный, как полководец Суворов.

Напоследок по яйцам ногой добавит, чтобы не зазнавался добрый молодец.

А, если на охоту со своими любимыми собаками – Белкой и Стрелкой – вышел, то люди в ужасе разбегаются; охота в погром превращается. – Граф Антон Павлович Шереметьев в ужасе отбросил книгу, дрожал, в волнении рвал на себе кружевное французское жабо – так лисица кусает капкан. Успокаивал дочь свою белоснежную – Алису: — Непотребство в книге; фармазон писал или мальтузианец, ад ему в награду.

Вы, дочь моя, графиня Алисия, не подумайте дурного обо мне; не по злу, а по незнанию я вам книгу греховную начал читать, словно чёрт кочергой меня оглушил.

Задумал поучительное на ночь вам прочесть – всегда моральные наставления из книг вам выбираю, – а сейчас лукавый подкинул книгу премерзопакостную.

Как это вольно можно драться, по-мужицки?

Драться – не хорошо, безобразно; драка нарушает гармонию природы, словно струна на арфе лопнула.

— Не журите себя, милый друг папенька, не браните, вы же – столп общества! – Алиса грациозно нагнулась – пластичная красавица с шиком морской волны, – подняла книжицу в затёртом сером переплёте, будто книгу мариновали. — Вы, поэтический, перепутали издание, третий раз вошли в одну реку.

«Как не следует поступать благородным пажам и лордам» — название книги, а не «Поучительное чтение для молодых морально устойчивых девиц»!

Не сокрушайтесь, батюшка, драться — отвратительно и низменно, печально и дисгармонично.

Я не стану драться, пусть даже меня осудят классные дамы – твёрдые в своих убеждениях камни.

Но рыцарь Персифаль отважный и король Артур дрались…

— Не дрались, а сражались, друг мой Алиса! — Граф Шереметьев с нерастраченным пылом пожилого отца лобызал ручки дочки, слизывал с них свою вину. – Дерутся только мужики и другие плебеи, а рыцари изволят сражаться за честь…

АХ! На скользкую тропу словоблудия вхожу, как хрипящий грешник в ладью Харона.

Вы же никогда не станете драться, графиня Алисия, оттого, что – девица, и благородная, чистая, хрустально блистающая капля Добродетели.

Да и потешно выглядело бы, как вы – шестнадцатилетняя, утонченная, белая, прозрачная с тонкими гусиными ручками, шаловливыми тростиночными ножками, сорок пять килограммов в вас – вышли бы в кулачной драке против Замоскворецких мастеровых.

Нонсенс! Моветон! Fudge! Opowieњci Lasku Wiedeсskiego! – граф Шереметьев Антон Павлович протер пальцами запотевшие стёкла пенсне-с, задрал тонкую бородку (в народе называют – козлиная) к дорогой (две тысячи рублей серебром) итальянской хрустальной люстре и засмеялся дребезжащим смехом праведника из Израильской пустыни.

ГЛАВА ПЕРВАЯ,

в которой Алиса от стыда за милого друга папеньку провалилась сквозь Землю

Графиня Алиса Антоновна Шереметьева с папенькой – графом Антоном Павловичем Шереметьевым – царедворец, эстет, куртуаз – государственный деятель, народный артист театра Петрушки – восседала в золотой беседке на берегу Москвы-реки и наигрывала на арфе – готовилась к экзамену в Институте Благородных Девиц – так добропорядочная белка складывает в дупло запас орехов.

Пиес для разучивания много, лодырничанье – занятие простолюдинок, поэтому графиня Алиса угождала папеньке, заглядывала в его книгу «О достойных деяниях Государственных мужей», нахваливала редактора – Баратынского за то, что он не поместил в нужную книжку гадких картинок, возбуждающих воображение:

«Не нужны фолианты с репродукциями — дурное они, словно ворона на выступлении соловья!» – графиня Алиса передернула тоненькими воздушными плечами – фея, крылышек не хватает.

С восторгом графиня Алиса задумалась – в летний полдень голова работает на светлое и эстетически важное, версальское – что надлежит сочинить оду Фелиции, но мешает сосредоточенность на пиесе – так доблестный рыцарь Ланселот отвлекается на Принцессу Златовласку…

Вдруг — словно чёрт в серебряную табакерку — в беседку размышлений и благоприятствия ввалился жирный сальный Белый Кролик с проплешинами и сизым носом алкоголика из Китай-города.

Графиня Алиса обомлела, задыхалась, чувствовала себя виноватой перед невоспитанным Кроликом – грешен он, место ему в аду, но не по незнанию грешен, а по рождению, словно с дуба упал, а не в капусте его нашли.

Кролик наступил на башмачок графини Алисы – пребольно, пренеприятнейше – узурпатор в белом пошлом трико имени итальянца, прохрипел с нотками гусарского разочарования.

— АЙ! АЙ! АЙ! Девчонка!

Странная у вас арфа, и фигура странная — несовершенная, не греческая амфора!

Пора бы от неё избавиться – от вашей фигуры, и нарастить крутые бёдра – совершенство, а, если кто мне перечит, то пусть поцелует фалду моего фрака, разбойник.

Удивительно, если девушка при виде алкоголика падает в обморок, но ещё занимательней – если не падает, не звезда девушка, даже Звезды иногда изволят – вниз головой, с Неба!

В детстве, в клетке в крольчатнике я часто восторгался морковью, капустой, танцами хозяйки – она обнаженная танцевала возле корыта с сечкой для свиней.

Почему обнаженная?

Зачем нагая?

Неужели, цель жизни моей хозяйки – оголение перед Кроликами?

Загадка для меня по сей день; и тайна эта привела к геморрою, заставила меня сочинять возвышенные анекдоты, развратничать с балеринами – сладострастные девицы, особенно, когда пляшут ню на столе среди бутылочек! – На глаза Кролика набежали временные бельма, из пасти упала янтарная шипящая капля – подруга серной кислоты. – Со злобою иногда бормочу – но нет толку от слов, слова денег не стоят, безмозглые овцы – слова!

Наслаждение – когда противник после драки машет кулаками, вскрикивает, а головы у него уже нет, в преисподней голова, где черти пируют.

(На склоне лет графиня Алиса вспомнила первое появление Кролика алкоголика, вспомнила с внутренним теплом, даже укоряла себя, что не показала Кролику Райские кущи).

Кролик извлёк из панталонов золотые ЧАСЫ «Бреге» – дорогущие! (ПРОВАЛИТЬСЯ КРОЛИКУ НА ТОМ ЖЕ МЕСТЕ, А ЧАСЫ БЫ ОСТАЛИСЬ!), взглянул на графа Шереметьева, подмигнул графине Алисе, раскрутил часы на золотой цепочке – народный герой Израиля Давид против Голиафа – и пустил часы под левый глаз графини Алисы Антоновны Шереметьевой, благородной девицы, похожей в минуту вдохновенной арфийской печали на нимфу.

Из глаз барышни вылетели бриллиантовые слёзы боли и недоумения, а из кораллового ротика – недостойное злобное восклицание (…!).

Графиня Алиса подскочила, словно поэт Шиллер на еже!

Ещё бы! Ведь это первый кавалер в замызганных панталонах, который не куртуазничал, не приседал с поклонами, не подметал перьями на шляпе пол, не сочинял вдохновенные поэмы для Алисы, не смущался, не комкал в руках батистовый платочек с монограммой дома Романовых, а просто, по-людски ударил под глаз – жаркое без сковородки.

Граф Антон Павлович Шереметьев с укоризной смотрел на дочку, качал государственной головой, а затем произнёс с непередаваемой грустью оскорбленного пианиста:

— Графиня Алиса Антоновна!

Неподобающе себя ведете, не устояли морально под натиском быдла в розовых ботинках и нештатных панталонах судьи.

Чудовищная разница в социальном положении между Вами и Кроликом, а вы не устояли, вскрикнули, подпрыгнули, когда вам надлежало смиренно принять побои от низшего существа — опустили бы миленькую головку, скромно водили бы носком бальной туфельки по мрамору – вот подвиг девицы, а не вскрикивания и подпрыгивания простолюдинки, словно вас запрягли и надули, как цыганскую лошадку перед ярмаркой.

Что вы имеете высокого от своего неполиткорректного крика перед национальным меньшинством Москвы – Кроликом?

Добродетель изрядную получили?

Или прелюбопытную награду из рук Принца?

Ничего; даже канканные девицы (я изучил их нравы) вас побранят за невоздержанность, положенную только фиолетовым крокодилицам.

Когда мне исполнилось семь лет я – оттого, что шалун, поэтому непочтительный к родителям — капризничал, говорил, что всенепременно пойду в гусары; гусары на конях – красавцы, благодетели, от них пахнет кожей и приключениями, как от пиратов.

Батюшка журил меня, поучал, а затем устал, возложил мне длань на головку и прошептал с горечью поверженных старообрядцев:

«Сын мой стеклянный, граф Антон Павлович Шереметьев!

Всяк думает о разврате, и нищие смотрят на кабатчика с немыми вопросами в близоруких красных очах.

Если прачка не знает цель своей жизни, Государь не находит ответ на вопрос – зачем живёт, то, может быть – и нет цели, а наши мечты – вздор, разочарование в пространстве пустой комнаты с разбитыми окнами?

Что гусары, что государственные мужи – всё одно, всё через двести пятьдесят миллионов лет превратится в прах под ногами инопланетных каннибалов.

Поэтому нет разницы для отрока – что гусар с хвостом на голове, что – чиновник – так нет разницы между балериной и балериной, все на одно лицо и у всех Сократовский вопрос:

«Для чего человек живёт прямоходящий?»

Жизнь – ворона на ветке души!»

Батюшка увещевал, но я без почтения взбрыкивал маленькими ножками в затейливых полосатых чулочках из Амстердама, кричал на батюшку, бранил его, говорил, что он, батюшка, к кухаркам наведывается часто и к прачкам – а зачем, если нет цели в жизни?

Батюшка вознегодовал, покраснел вареным арбузом, а затем умилился, зарыдал – странник, — посадил меня на лошадку – смирная, из потомков кобылиц царя Ивана Грозного:

«Воля ваша, сынок мой, граф Антон Павлович!

В гусары – так в гусары!

И в гусарах люди живут, даже недоуменные философы с зубами верблюдов!»

Подстегнул лошадку – и она понесла, залётная комета.

Потом я от дворовых узнал, что папенька кобыле под хвост кинжал воткнул, а затем в рану бросил смесь едкого, красного с черным и солью, перца – шустрый батюшка, затейник, учитель Нострадамус.

Три дня я в сознание приходил после скачки, ощущал новый гадкий Мир, с трудом узнавал маменьку и её милого друга – князя Болконского; прошла боль, с отвращением уже думал о лошадях и о гусарстве, оттого, что – не знаем, для чего человек живёт.

А Кролик – его пути неисповедимы, но приводят на сковородку!

Убегает толерантный Кролик – грязь ему подруга, а чай с ягнятиной – отец!

Не ударил он тебя, а испытывал на моральную крепость – не удержалась ты, оттого, покрыла себя голубиными пятнами позора. – Граф Антон Павлович Шереметьев тоненько засмеялся, оголил кадык – постель для летних комаров.

Графиня Алиса Антоновна без особого любопытства потрогала папенькин кадык, застыдилась папенькиного смеха, подняла пышные юбки, развернулась и побежала – куртуазно, с высоко поднятой головкой – за месье Белым Кроликом, и – пусть её простят Олимпийские Зевс и Гера – чуть-чуть не опростоволосилась.

Белый Кролик на ходу выхватил у торговки графин с водкой, отхлебнул, бросил в визжащую толпу защитников Амурских тигров, сдвинул люк Мосводоканала, втиснулся в узкий – для жирного бесхребетника мещанина – лаз.

Графиня Алиса не заметила колючую проволоку, оставила на ней часть платья (две тысячи рублей серебром в Париже) и провалилась в ад колодца городской канализации.

Не подумала – как отмоет свою запятнанную девичью честь!

Дорога по трубам шла ровно, мимо тайной библиотеки Царя Ивана Грозного – графиня Алиса нечаянно опрокинула светильник в фекалии, и библиотека с диггерами вспыхнула – Мир праху её (зачем библиотека, если человечество стремится в неизвестность?).

Графиня Алиса поскользнулась на спящем солидном кабальеро, взвизгнула и полетела в чёрную, как глаза шахтёра, пропасть.

Летела долго, вспоминала народных планеристов, а затем ущипнула себя за бок, рассмеялась сквозь слёзы печали – так смеются двоечницы на выпускном вечере Института Благородных Девиц:

«Зачем я оставила изучение пиес для арфы с клавесином?

Неблагородно, вот и отошла от принципов твёрдой девичьей морали, словно меня сняли с рельс.

Благовоспитанная девица не отвлекается на белых пьяных Кроликов, не обращает должного внимания на удары под глаз; пусть рыцари стыдятся – они должны защищать честь Дамы Сердца, и, если не появился рыцарь, не пришел к окончательному заключению, что обидчика – Кролика – следует наказать, то – позор рыцарю и его доспехам; пусть перекует латы и мечи на орала.

Рты классных дам искривятся, но я не виновата, и нет дурного, что побежала за неблаговоспитанным Кроликом»! – графиня Алиса быстро – с энергией вулкана – прошептала, поцеловала себе в знак почтения белые тонкие ручки, и расслабилась, словно на двенадцати перинах над одной горошиной.

Снизу поднимались зловонные клубы сероводорода, слышались вопли отчаяния, хрипы, проклятия, а на стенах колодца прибиты скелеты, черепа, варианты картины художника Рембрандта «Купающаяся Сусанна».

Графиня в полёте сумела оторвать череп, прочитала надпись на лобной кости – «Йорик», прошептала с сочувствием учителя моральной физкультуры:

«Бедный Йорик!», – швырнула череп в ад, в проклятия и душераздирающие вопли, похожие на пение котов в мартовскую ночь возле Кремля.

Снизу громыхнуло, поднялся столб атомного взрыва, захохотали – страшно, в то же время завлекательно – графиня Алиса понимала, что дурно желать, но желала хоть одним оком взглянуть на Вальпургиев пир внизу.

— Существовать – не амёбой туфелькой! – графиня Алиса вскричала, поправила локон и поцеловала татуировку хной (скрыла от батюшки и классной дамы) — Соловей и роза. – Избавят меня от экзамена по арфе – позор, грехопадение; никто из Принцев запятнанную – без экзамена меня замуж не возьмёт, восхитительную, но морально не устоявшую.

Зарыдаю, спрыгну с лестницы в городе Одесса, убьюсь, потому что обесчещенной барышне нет места в жизни, где Серафимы и Херувимы.

В Институте Благородных Девиц меня пожурят, может быть, на кухню отправят чистить картофель и владычествовать над морями в мечтах – так мечтал поэт Пушкин.

(Историки показали, что графиня Алиса ошиблась в предсказаниях, не Кассандра!)

Под вой оживших мертвецов графиня Алиса опускалась и даже находила наслаждение, что умрёт от падения, искупит невинной девичьей кровью грех несдержанности — может быть, даже окропит дракона, и дракон вымрет в назидание другим драконам.

— Любознательно – не пролетела ли я и мимо других экзаменов: по эстетике, благородству, живописи, приличным манерам и книксенам – очень важным дисциплинам в Мире всеобщего Римского права.

Наверно, вместо меня изберут Королевой Чистоты графиню Болконскую Наталью Андреевну, подарят ей шесть тысяч пуантов – на зависть – АХ! неприличное слово «зависть» – английским феминисткам.

(Графиня Алиса Антоновна Шереметьева — утонченная балерина, но только в бальных благородных танцах с моральным уклоном — оказалась права, ближе к Истине, чем кошка к собаке!)