Читаем Алекс Делавэр - 26-30 онлайн бесплатно
Тайна(Алекс Делавэр, №26)
Жертвы(Alex Delaware, #27)
Чувство вины (Алекс Делавэр, №28)
Убийца (Алекс Делавэр - 29)
Жертвы (Алекс Делавэр - 30)
Тайна(Алекс Делавэр, №26) : роман Алекса Делавэра/Джонатана Келлермана.
Подобно мошеннику в бегах, Лос-Анджелес хоронит свое прошлое.
Может быть, именно поэтому никто не спорил, когда был вынесен приговор: Фобур должен был умереть.
Я живу в корпоративном городе, где продукт — иллюзия. В альтернативной вселенной, где правят социопаты, снимающие фильмы, коммуникация означает быстрые диалоги, скальпель побеждает генетику, а постоянство — смертный грех, потому что оно замедляет съемку.
Раньше в Лос-Анджелесе было больше особняков в викторианском стиле, чем в Сан-Франциско, но в Лос-Анджелесе вмешался разрушитель, и вся эта ручная работа уступила место бунгало тридцатых годов, которые, в свою очередь, уступили место безделушкам пятидесятых, которые, в свою очередь, были побеждены большими коробками для взрослых со стенами, которые даже малыш может пробить кулаком.
Защитники пытаются остановить эрозию, но в итоге борются за заправки и дешевые мотели. Деньги переходят из рук в руки, законы о зонировании утончаются, а такие шедевры, как отель Ambassador, растворяются, словно морщины, уколотые ботоксом.
Отель Fauborg не был отелем Ambassador, но у него было свое очарование.
Четыре мрачных этажа колониального кирпичного фасада, он располагался в тихом квартале Кресент Драйв в Беверли-Хиллз, зажатый между домом престарелых и химчисткой. Небольшая прогулка, но в психической вселенной от евротрэш-кафе Кэнон Драйв и безумия шопинга на Беверли и Родео, Fauborg появлялся в немногих путеводителях, но умудрялся похвастаться одним из самых высоких показателей заполняемости в городе.
Построенный в 1949 году французом, пережившим Холокост, его дизайн копировал особняки из американских фильмов, которые завораживали Марселя.
Жаботинский в подростковом возрасте. Первыми гостями Жаботинского были другие послевоенные эмигранты, ищущие тишины и покоя. То же стремление к сдержанному спокойствию сохранялось и среди клиентов отеля, разделенных на благородных бабушек и дедушек из евротреша и странных осведомленных американцев, готовых обменять блеск, резкость и иронию на приличный ночной сон.
Я знал Fauborg, потому что пил там. Зал в глубине был маленьким и тусклым, ничего не доказывающим, обшитым панелями из темного дуба и увешанным посредственными пейзажами Барбизона. Восьмидесятилетний горбун за стойкой бара состряпал лучший Sidecar в городе, а Робин любит Sidecars. Ассортимент пианистов, в основном бывших студийных музыкантов на пенсии, играл на большом черном Steinway в левом углу, никогда не нарушая приятного гудения разговоров и гармоничного звона хрустальных бокалов. Персонал был внимательным, но не любопытным, закуски были приличными, и вы покидали это место с чувством, будто вас снова цивилизовали.
Мы с Робин проводили много воскресных вечеров в потрескавшейся кожаной кабинке на заднем дворе, держась за руки, поедая сырные крекеры и вдыхая запах Гершвина.
Однажды субботним утром весной Робин доставляла новую гитару стареющей рок-звезде, которая жила в квартирах Беверли-Хиллз, и ее путь пролегал мимо Фоборга. Над фрамугой висела вывеска, гласившая:
ЗАВТРА ВЕЧЕРОМ:
ПРИХОДИТЕ ПРАЗДНОВАТЬ — ИЛИ СКОРБИТЬ — ВМЕСТЕ С НАМИ.
СПАСИБО ЗА ХОРОШО ПРОВЕДЕННОЕ ВРЕМЯ.
Семья Марселя Жаботинского
Робин не должна была удивляться; на прошлой неделе мы появились в тайском месте, которое мы любили в течение полувека, и обнаружили пропасть, окруженную сеткой-рабицей, на месте, где стояло здание. За месяц до этого она столкнулась со старой школьной подругой и спросила, как поживает ее муж.
"Который из?"
"Джефф."
Женщина рассмеялась. «Древняя история Джеффа, милая. Недавняя история Клиффа, но его тоже больше нет».
Город папиросной бумаги.
Робин сказал: «Не такой уж большой выбор, не правда ли? Сдаться неизбежному или рискнуть получить кучу сентиментальной ностальгии».
Мы сидели на диване в гостиной, а Бланш, наш маленький французский бульдог, зажатый между нами, следил за нами взад-вперед.
Я сказал: «Я могу пойти в любую сторону».
Она потянула за локон, отпустила его. «Какого черта, я никогда не получу такой хороший Sidecar, а ведь это шанс надеть платье».
«Я надену костюм».
«Ты мне нравишься в костюме, дорогая. Но не в черном. Давай сделаем вид, что это не похороны».
Кто знал?
Он появился в девять вечера. Свет за фрамугой был тусклым.
На Кресент-Драйв не было ни одного человека, за исключением мужчины с рацией, прислонившегося к парковочному счетчику к северу от отеля.
Ему было лет тридцать, он был высоким, широкоплечим, с короткими светлыми волосами. Он окинул нас оценивающим взглядом, прежде чем снова заняться наблюдением за пустой улицей.
Его костюм был черным, и он беспокойно обтягивал его тушу. Интересная выпуклость вздувала его нагрудный карман, спиральный шнур тянулся от наушника вниз по задней части воротника.
Робин прошептал: «Если кому-то нужна серьезная охрана, где папарацци?»
Я сказал: «Хороший вопрос. Они роятся, как мухи, при первом же дуновении морального разложения».
«Некоторых мух держат как домашних животных. Однажды я доставлял мандолину Bite и сидел у него на кухне, когда его публицист звонил газетчикам, чтобы сказать, где The Star будет обедать».
Что-то заставило меня повернуться к мистеру Черному Костюму. Он быстро отдернул голову и принялся изучать тротуар; он наблюдал за нами.
Несмотря на театральную апатию, его плечи были напряжены, а профиль менее оживлен, чем у Рашмора.
Видимо, мы задержались слишком долго, потому что он обернулся и уставился на нас.
Робин улыбнулась и махнула рукой. Ее кудри были дикими, медно-яркими в лунном свете, ее платье было похоже на черный тюльпан, оттененный красными шпильками.
Обычно это имеет свой эффект.
Черный Костюм не был исключением, и он улыбнулся в ответ. Затем он остановился и вернулся к осмотру тротуара.
Робин сказал: «Похоже, я теряю хватку».
«Он робот».
«Раньше я хорошо разбирался в машинах».
Толчок латунной двери, ведущей в вестибюль Fauborg, погрузил нас в закопченный полумрак, который превратил ковровое покрытие цвета сливы в грязно-коричневый. Вся мебель исчезла, никто не работал за столом, серые прямоугольники отмечали стены, где были сняты картины.
Одно осталось неизменным: знакомый аромат жареного мяса, дезинфицирующего средства и травянистых французских духов.
Старый кондиционер время от времени стучал по потолку, но воздух был спертым, затхлым и сырым.
Робин сжал мою руку. «Это может быть плохой идеей».
«Хочешь уйти?»
«Ты и я — неудачники? Это не в нашей ДНК».
Половина светильников была убрана из гостиной. Комната была похожа на пещеру. Когда мои глаза привыкли, я разглядел мягкие кожаные и зеленые клетчатые сиденья. Здесь также не было произведений искусства.
То же самое и с большим черным Steinway с его гигантским бренди-снифтером для чаевых. Жестяная музыка просачивалась в комнату из невидимого динамика. Легкая FM-станция. Пока мы стояли в ожидании, когда нас посадят, Барри Манилоу сменила реклама автострахования.
Постепенно, словно пешеходы в тумане, материализовались остальные посетители.
Группа симпатичных седовласых людей лет шестидесяти, выглядевших так, будто они приехали из Сан-Марино, квартет хорошо одетых представителей континентальной расы на десять лет старше, оба мужчины в аскотских галстуках.
Одно исключение из мотива зрелости: через два столика от нашего обычного угла сидела молодая женщина в белом, поглядывая на часы каждые пятнадцать секунд.
Никто не вышел поприветствовать нас, и мы устроились за поцарапанным журнальным столиком, на котором не было ни закусок, ни цветов, ни свечей.
Реклама страховой компании продолжалась. В баре зазвенело стекло.
Гюстав не склонился над плитой полированного дуба. На его месте мрачная, широкогрудая брюнетка, которая выглядела так, будто окончательно отказалась от карьеры в кино, смешала что-то похожее на стандартный Мартини, сверяясь со шпаргалкой. Концепция джина с каплей вермута показалась ей подавляющей, и она поморщилась. Сгустки влаги создали
Маленькие отражающие лужицы вдоль барной стойки, когда ее неловкие пальцы пролили столько же выпивки, сколько и выплеснули в стакан. Она сделала глубокий вдох, потянулась за оливкой, покачала головой и положила ее обратно в миску, наплевав на санитарный кодекс.
Ее третья попытка вырезать лимонную спираль была частично успешной, и она передала напиток официанту, которого я никогда раньше не видел. Он выглядел слишком молодым, чтобы его пустили в место, где лились рекой спиртные напитки, у него были растрепанные волосы, мягкий подбородок и опасно заросший галстук-бабочка. Его красная куртка была тонкой хлопчатобумажной арендой, его черные брюки заканчивались на дюйм раньше.
Белые носки.
Черные теннисные туфли.
Ральф, работавший официантом в отеле Fauborg на протяжении десятилетий, никогда не отступал от безупречного смокинга с шалевыми лацканами, накрахмаленной белой рубашки, клетчатого пояса-кушака и лакированных туфель-блюхеров.
Ральфа нигде не было видно, как и Мари, красавицу средних лет из Саванны, которая делила рабочие смены и отпускала пикантные шуточки во время заправки.
Красный Жакет поднес Мартини молодой женщине в белом, осторожно, как пятилетний кольценосец. Когда он подошел, она кокетливо наклонила голову и что-то сказала. Он поспешил обратно к бару, вернулся с тремя оливками и жемчужной луковицей на блюдце.
Когда реклама перешла на питч для последнего фильма Диснея, Красный Пиджак продолжал задерживаться у стола девушки, болтая спиной к нам. Она была не намного старше его, может быть, лет двадцати пяти, с милым овальным лицом и огромными глазами. Белое шелковое мини-платье обнажало гладкие ноги, которые сужались к серебристым туфлям-лодочкам без спинки. Соответствующий шелковый шарф, кремовый, как свежее молоко, обхватывал ее лицо. Головной убор не подходил к откровенному платью: зима сверху, лето снизу.
Ее обнаженные руки были гладкими и бледными, ресницы слишком длинными, чтобы быть настоящими.
Она использовала их для достижения хорошего эффекта на официанта.
Часы на ее правой руке сверкали бриллиантами, когда она снова посмотрела на них. Официант не сделал попытки уйти, вытащив что-то из белого клатча. Мундштук цвета слоновой кости, который она медленно крутила между тонкими пальцами.
Робин сказала: «Кто-то копирует Одри Хепберн».
Девушка скрестила ноги, и платье задралось почти до промежности.
Она не предприняла никаких попыток сгладить ситуацию.
Я сказал: «Одри была гораздо тоньше».
«Тогда кто-то еще из той эпохи. Эй, может, это та, кого охраняет Дадли До-Райт».
Я оглядел комнату. «Не вижу никого, кто бы подошел».
«Кто-то такой милый, но совсем один?»
«Она кого-то ждет», — сказал я. «Это уже пятый раз, когда она смотрит на часы».
«Может быть, поэтому я подумала об Одри. «Римские каникулы» , бедная маленькая принцесса, совсем одна». Она рассмеялась и прижалась ко мне.
«Послушайте нас. Шанс быть вместе — и мы лезем в чужие дела».
Девушка достала сигарету, вставила ее в мундштук, лизнула кончик из слоновой кости, прежде чем вставить ее в губы и слегка улыбнулась официанту.
Он пошарил в карманах, покачал головой. Из ее клатча выпала зажигалка цвета слоновой кости, которую она протянула ему. Он зажег ее. Она жадно затянулась.
В барах курение запрещено законом Калифорнии уже много лет. Когда девушка в белом создала дымку, никто не протестовал. Мгновение спустя кто-то в другом конце комнаты тоже начал вдыхать никотин. Затем материализовались еще две оранжевые точки. Затем четыре.
Вскоре место стало туманным и токсичным и странно приятным для этого. Реклама закончилась. Музыка возобновилась. Некая имитация Роберты Флэк, которую мягко убивают.
Робин и я были проигнорированы почти десять минут, пока Красный Жакет медлил с девушкой в белом. Когда она отвернулась от него и начала концентрироваться на своем Мартини, он вернулся в бар, поболтал с озадаченной брюнеткой.
Робин рассмеялся. «Я определенно теряю хватку».
«Хочешь пойти?»
«И снизить мои шансы заболеть раком легких? Погибнуть».
«Ладно, я пойду просвещать Серфера Джо».
«Будь нежна, дорогая. Он все еще борется с половым созреванием».
Пока я стоял, бармен что-то сказал Красному Жакету, и он повернулся. Беззвучно произнес букву «О».
Подбежав, он ухмыльнулся. «Эй. Ты только что сюда приехал?»
Робин сказал: «Несколько секунд назад».
«Отлично… эээ… так что… добро пожаловать в Фоулбург. Могу я вам что-нибудь предложить?»
«Мы, ребята, — сказал я, — будем пить Sidecar со льдом и небольшим количеством сахара по краю, а также чистый Chivas с водой отдельно».
«Сайдкар», — сказал он. «Это ведь напиток, да? Я имею в виду, это не
сэндвич. Потому что кухня практически закрыта, у нас есть только орехи и крекеры».
«Это напиток», — сказал я. «Остались горошины васаби?»
«Нигде нет овощей».
«Это закуска в баре. Горошек, покрытый васаби».
Пустой взгляд.
Несмотря на мягкий локоть Робина в ребра, я сказал: «Васаби — это тот зеленый хрен, который добавляют в суши».
«О, — сказал он. — У нас нет суши».
«Мы просто возьмем все, что у вас есть».
«Думаю, у нас есть миндаль». Он пошевелил пальцем. «Ладно, значит, шампанское и… сайдкар».
«Sidecar и Chivas», — сказал я. «Это купажированный виски».
«Конечно. Конечно». Он хлопнул себя по лбу. «Я никогда раньше этого не делал».
«Ты шутишь?» Робин пнул меня по голени.
«Сайдкар», — сказал он, повторив это снова бормотанием. «Вчера только что звонили из агентства по временному трудоустройству, сказали, что одно место закрывается, у тебя есть пять часов, чтобы приехать туда, если хочешь, Нил. В основном я работаю в местах, где не пьют».
«Макдоналдс?» — спросил я.
Удар ногой, удар ногой.
«Это было в начале», — сказал Нил. «Потом я два года проработал в Marie Callender's». Ухмылка. «Столько пирогов, сколько можно съесть, мужик, я толстел. Потом я потерял это и подписал контракт с агентством по временному трудоустройству, и они отправили меня сюда. Жаль, что это всего на одну ночь. Это классное старое место».
«Конечно. Жаль, что его сносят».
«Да… но ведь так оно и есть, да? Старое умирает».
«Мы сейчас возьмем эти напитки. И миндаль, если он у вас есть».
«В последний раз, когда я проверял, так и было, но кто знает».
Когда он повернулся, чтобы уйти, девушка в белом надела большие солнцезащитные очки в золотой оправе с такими темными линзами, что они, должно быть, ослепляли ее.
Посасывая сигарету, она крутила мундштук, вытягивала игривые ножки, провела пальцем по чистой, гладкой челюсти. Облизнула губы.
Красный Жакет завороженно наблюдал за ней.
Робин сказала: «Она прекрасна, Нил».
Он повернулся. «Вы тоже, мэм. Эм... о, мужик, извини, это вышло странно. Извините».
Робин коснулась его руки. «Не беспокойся об этом, дорогой».
«Эм, я лучше принесу тебе эти напитки».
Когда он ушел, я сказал: «Вот видишь, ты все еще продолжаешь».
«Он, наверное, смотрит на меня так, будто я его мать».
Я напевал «Миссис Робинсон». Она пнула меня сильнее. Но недостаточно, чтобы причинить боль. Наши отношения не так уж и сложны.
