Читаем Алая заря онлайн бесплатно

Двое молодых людей прогуливались в окрестностях небольшого городка. На обратном пути, присев на обочине дороги, они завели неспешный разговор, изредка обмениваясь малозначащими фразами.

Один из них был рослый и сильный юноша с живыми серыми глазами; другой — низенький, тщедушный, рябой, с печальным, даже несколько мрачным взглядом.

Оба были одеты во все черное; щеки одного из них еще не знали бритвы, другой уже брился; оба имели вид семинаристов. Высокий юноша орудовал перочинным ножом, вырезывая на палке замысловатые узоры, его товарищ просто сидел, положив руки на колени, печально смотрел вдаль каким–то рассеянно–отсутствующим взором.

Был осенний день, сырой и скучный. Вдали, на холме, серыми пятнами домишек и черными силуэтами смотрел городок. В серо–стальном матовом небе медленно вились тоненькие струи дыма из домашних очагов. Было тихо; едва слышное журчание реки, скрыто, сом, сливалось с тишиной.

До слуха доносились перезвон колокольчиков бродившего неподалеку стада и дальние удары церковного колокола.

Неожиданно тишину прорезал резкий свисток паровоза; сквозь деревья пробились белые клубы пара и тут же нежным облаком растеклись над землей.

— Пора идти, — сказал высокий юноша.

— Пойдем, — согласился его товарищ.

Они поднялись и направились в сторону городка. Вечерний туман медленно заволакивал печальные поля своим легким покрывалом. Фиолетовая лента дороги, пестрея желтыми и красными осенними листьями, причудливо вилась меж голых деревьев, вытягивалась ровной дугой вдали и, наконец, терялась у горизонта. Порывы ветра срывали с деревьев последние листья и гнали их по дороге.

— Послезавтра мы снова будем там, — весело сказал один из юношей.

— Как знать? — возразил другой.

— Что значит «как знать»? Ты знаешь это так же хорошо, как и я.

— Ты твердо знаешь, что будешь там, а я твердо знаю, что меня там не будет.

— Не вернешься?

— Нет.

— Почему?

— Потому что не хочу быть священником.

Высокий юноша бросил палку, которую он вырезывал, и с удивлением уставился на своего товарища.

— Ты с ума сошел, Хуан.

— Нет, Мартин, совсем нет.

— Значит, в семинарию ты не вернешься?

— Нет.

— Что же ты собираешься делать?

— Что придется, но священником я не буду. У меня нет призвания.

— Вот выдумал! Призвание! Да у меня тоже нет никакого призвания!

— Все дело в том, что я ни во что не верю.

При этом юноша пожал плечами, как бы сам себе удивляясь.

— Но ведь нужно как–то жить. Будь у меня деньги, разве я стал бы попом? Нет, конечно. Я бы в деревню уехал, завел бы хозяйство и пахал бы на своих волах землю. Как это у Горация? Paterna rura bobus, exercet suis [Отеческую пашню обрабатывает своими волами (лат.)][1]. Но у меня за душой ни гроша, а мать и сестры ждут не дождутся, когда я кончу семинарию. Что же мне прикажешь делать? Вот я и обретаюсь там же, где и ты.

— Со мною будет иначе. Я твердо решил не возвращаться в семинарию.

— Как же ты будешь жить?

— Не знаю. Свет велик.

— Глупости. Ты неплохо устроен, получаешь стипендию. Родных у тебя нет. Учителя к тебе благоволят… Ты можешь получить степень доктора… станешь читать проповеди, заделаешься каноником, а там, гляди, и епископом.

— Даже если бы мне пообещали сан папы, я все равно не вернулся бы в семинарию.

— Это почему же?

— Потому что я не верю, потому что во мне не осталось веры, потому что я никогда не смогу верить.

Хуан умолк. Умолк и его товарищ, и они продолжали свой: путь, шествуя рядом.

Ночь быстро спускалась. Молодые люди ускорили шаг. Наконец старший нарушил молчание:

— Тебе придется все же изменить свое решение.

— Ни за что.

— Бьюсь об заклад, ты надумал это из–за отца Пульпона. Помнишь, ты рассказывал?

— Нет, мне было на это ровным счетом наплевать.

— Ты сам не знаешь, что говоришь, Хуан.

— Не веришь — не надо.

— Ты меня удивляешь. Я верил в тебя, как в святого. Подумать только: и это говорит лучший ученик курса! Единственный человек, обладавший истинной верой, как говорил о тебе отец Модесто!

— Отец Модесто человек доброго сердца, но он блаженный.

— Значит, в него ты тоже не веришь? Отчего ты так изменился?

— Оттого, что я много размышлял, дружище. Сам не знаю, как это все получилось. Когда я перешел на четвертый курс, моим учителем стал дон Тирсо Пульпон, но я учился не только у дона Тирсо, мне пришлось учиться и у отца Бельды, а он, как выражается наш наставник, дал обет невежества. Отец Бельда ненавидит отца Пульпона за то, что тот слишком много о нем знает. Потом я стал читать книги, много думал, много страдал и теперь ни во что не верю.

— Читал запрещенные книги?

— Да. В довершение всего как–то раз во время экзаменов я нарисовал очень грубую, очень обидную карикатуру на отца Пульпона, и кто–то из его друзей–приятелей показал ему рисунок. Однажды мы стояли у ворот семинарии, мирно разговаривали, и вдруг появился он. «Кто это сделал?» — спросил он, показывая мне рисунок. Все притихли. Я так и обмер. «Это ты сделал?» — спросил он меня. «Да, сеньор». — «Отлично, мы еще поговорим об этом». Признаюсь, от страха первое время я не мог спать, раздумывая над тем, как бы избежать возмездия. А потом мне пришла в голову самая простая мысль: не возвращаться в семинарию.

— Ну, о чем же говорится в твоих книгах?

— В них говорится о том, что такое жизнь, настоящая жизнь, та, которую мы не знаем.

— Чертовски интересно. И что же это за книги?

— Сначала я прочел «Парижские тайны», потом «Вечный жид», «Отверженные»…

— Это Вольтера?

— Нет.

Мартину не терпелось побольше узнать об этих книгах.

— Небось что–нибудь непристойное?

— Вовсе нет.

— Ну, расскажи, пожалуйста.

На Хуана книги произвели сильное впечатление, и он помнил все до мельчайших подробностей. Он начал с «Парижских тайн» и старался ничего не пропустить. Казалось, он сам пережил то, что переживали Сова и Латук, школьный учитель, князь Рудольф и Флор де Мари, и он подробно рассказал о каждом из них.

Мартин слушал как завороженный. От одного сознания, что книга была запрещена, рассказ приобретал еще большую привлекательность. К тому же Хуану удалось хорошо передать весь пафос велеречивых призывов автора к милосердию.

Ночь сошла на землю. Семинаристы вступили на мост. Под мощными аркадами шумела река, быстрая, мутная, грязно–желтая. Чуть поодаль она с грохотом низвергалась с плотины, щетинясь связками тростника и сухими ветками.

И когда молодые люди шли уже по улицам городка, Хуан все еще продолжал свой рассказ.

В окнах ветхих домишек, под пузатыми балконами бельэтажа, под кривыми карнизами горели электрические лампочки, и свет их отражался в черной воде сточных канав. Один шел и рассказывал, другой шел и слушал. Так они и шли кривыми улочками, минуя ненадежные мостики и неосвещенные перекрестки.

Вслед за героями Сю потянулась вереница персонажей Виктора Гюго: монсеньер Бьенвеню, Жан Вальжан, Жавер, Гаврош, Фантина, студенты и разбойники из кабачка дядюшки Минетта.

Все это людское сонмище закружилось перед глазами Мартина в каком–то диком шабаше.

— Кроме того, — сказал Хуан, — я прочел сочинения Марка Аврелия, «Записки» Цезаря и вообще узнал, что такое жизнь. А у нас никакой настоящей жизни. Словно мы и не живем вовсе.

Однако в нем снова заговорил бурсак, и он прибавил:

— Ну хорошо, скажи мне: ты веришь, что в наше время могут объявиться мыслители вроде святого Фомы Аквинского?

— Конечно! — убежденно сказал Хуан.

— И такой поэт, как Гораций?

— Разумеется.

— Тогда почему же мы о них ничего не знаем?

— Потому что нашим наставникам не угодно, чтобы мы о них знали. Сколько времени прошло с тех пор, Как писал Гораций? Почти две тысячи лет. Так вот, о Горациях нашего с тобой времени в семинариях узнают через две тысячи лет, хотя через две тысячи лет, наверное, не будет уже никаких семинарий.

Это несколько неожиданное заключение заставило Мартина призадуматься. Похоже, что Хуан говорил правду: перемены и превратности мира сего могли привести и к этому. Друзья ненадолго задержались на площади перед церковью. Мощенная булыжником площадь зеленела островками пробивающейся травы. Бледный электрический свет освещал почерневшие каменные стены, калитки, ламбрекены, ленты и завитки гербов, высеченных на входных дверях домов.

— Ты смелый парень, Хуан, — тихо сказал Мартин,

— Какое там смелый!

— Да, да, смелый.

Послышался бой церковных часов.

— Восемь, — сказал Хуан, — я иду домой. А ты вернешься в семинарию, не так ли?

— Да. Что–нибудь передать? не

— Нет, ничего. Если спросят про меня, скажи, что видел.

— Ты окончательно решил?

— Окончательно.

— Значит, не ждать тебя?

— Нет. Я уже решил и от этого не отступлю.

— Когда же мы увидимся?

— Не знаю. Когда–нибудь увидимся. Прощай!

— Прощай! Будь счастлив, желаю удачи!

Они пожали друг другу руки. Хуан, обогнув церковь, вышел на окраину и, пройдя мимо высокого креста, направился к мосту. Мартин свернул в узкий кривой проулок. Ему было грустно: мимолетное видение чужой яркой жизни смутило спокойствие его духа.

Хуан, напротив, шагал весело и решительно. Путь его лежал к станции. Глубокая тишина обволакивала окрестные поля; сияла луна в небе; над влажной землей поднимался голубоватый туман; только шум бурливой реки, падавшей с высокой плотины, нарушал покой мирной ночи.

Скоро вдали, сквозь пелену тумана, Хуан увидел свет электрического фонаря. Это была станция. На платформе — ни живой души. Он вошел в плохо освещенный зал, заваленный тюками и кожами. Между ними пробирался какой–то человек с фонарем в руках.

— Это ты? — окликнул он Хуана.

— Я.

— Что так поздно? Где ты запропал?

— Прощался с товарищами.

— Ладно. Багаж твой готов. Когда собираешься ехать?

— Сейчас.

— Хорошо.

Хуан вошел в дом дяди, добрался до своей комнаты, взял дорожный мешок и сумку и снова вышел на платформу.

Раздался звонок, извещавший о том, что поезд отправился с ближайшей станции, потом послышался свисток паровоза. Выбрасывая клубы дыма, показался поезд. Хуан поднялся в вагон третьего класса.

— Прощай, дядя.

— Прощай и не забывай нас.

Поезд робко пустился по темным полям, словно не надеясь добраться до места; через полчаса он остановился на каком–то безлюдном полустанке. Кроме навеса, крытого оцинкованным железом, скамейки и фонаря, здесь ничего не было. Хуан подхватил свои пожитки и вышел из вагона. Поезд тут же тронулся. Ночь была холодная; луна скрылась за далеким горизонтом, и только в высоком небе мерцали дрожащим светом звезды; где–то совсем близко шумела река.

Хуан подошел к берегу и развязал дорожный мешок. Ощупью он нашел свою рясу, семинарскую шапочку, перевязь, учебные книги и тетради. Все это, кроме смены белья, он снова сунул в мешок, вложил туда камень, потом размахнулся и бросил узел в воду. И ряса, и шапочка, и перевязь, и тетради, и вся семинарская премудрость пошли на дно. Сделав это, Хуан покинул берег и вышел на проезжую дорогу.

— Всегда вперед! — прошептал он. — Ни шагу назад!

Он шел всю ночь напролет, и только на рассвете ему повстречалась вереница повозок, груженных доскам хворостом и связками дрока; впереди каждой воловьей упряжки шли женщины, повязанные платками, с мешками на плечах.

Хуан расспросил их о дороге; когда солнце стадо сильно припекать, он укрылся в расселине огромного камня и прилег на сухие листья. Проснулся он в полдень, поел немного хлеба, напился воды из ручья и, прежде чем отправиться в путь, прочел отрывок из «Записок» Цезаря. Подбодрив себя чтением, он поднялся и пошел вперед. Одиночество обостряло его чувства, и окрестные поля возбуждали в нем живой, интерес. Какое обилие форм! Сколько разнообразных оттенков являла собой листва деревьев! Одни деревья — высокие, сильные, гордые, другие — низкорослые, раскидистые; одни медно–красные или еще совсем зеленые, другие уже пожелтели им стояли голые, похожие на скелеты. Каждое из них, смотря по породе, по–своему встречало порывы ветра: одни дрожали всеми своими ветвями, словно паралитики, у которого трясутся все члены, другие медленно склоняли стволы, будто в торжественном реверансе, и только самые крепкие и сильные с пышными зелеными кронами едва заметно вздрагивали. В листве играли солнечные лучи, бросая на землю то белые, то красные блики, а местами прорезывали в кроне огромные отверстия. Какое изумительное разнообразие! И Хуан чувствовал, как от слияния с природой в душе у него просыпается неизъяснимая нежность.

Но он не хотел поддаваться наплыву чувств и в течение дня несколько раз принимался за чтение «Записок» Цезаря, желая укрепить свою волю.

Однажды утром он торопливо пробирался сквозь влажный кустарник, как вдруг увидел впереди двух лесничих с ружьями в сопровождении собак и целой ватаги ребятишек. Собаки с лаем обнюхивали траву, но, видимо, ничего не находили. Тут один из мальчиков крикнул.

— Смотрите! Пятна крови!

— Значит, кто–то успел забрать дичь! — воскликнул один из лесничих.

— Наверное, этот! — и, подбежав к Хуану, он крепко схватил его за руку, — Ты подобрал зайца?

— Я ничего не брал.

— Ты, ты его взял. Давай его сюда! — И лесничий больно ухватил Хуана за ухо.

— Говорю вам — не брал! Пустите!

— А ну–ка обыщи его!

Второй лесничий отобрал у Хуана мешок и обыскал его.

Там ничего не было.

— Значит, ты где–нибудь его спрятал, — сказал первый лесничий и схватил Хуана за ворот. — Скажешь, где заяц?

— Я же говорю, что ничего не брал! — воскликнул Хуан, задыхаясь от ярости.

— Сейчас ты у нас заговоришь! — пробормотал лесничий, сняв с себя пояс и потрясая им.

Мальчишки, которые увязались за лесничим, тесным кольцом окружили Хуана, громко смеялись, откровенно потешаясь над ним. Юноша приготовился к отпору. Лесничий опешил от неожиданности и остановился. В этот самый момент к месту происшествия подошел какой–то господин в бархатной куртке, в коротких панталонах, гетрах и в белой шляпе с широкими полями.

— Что здесь происходит? — сердито крикнул он. — Почему остановились? Почему прекратили погоню?

Лесничий объяснил, в чем дело.

— Всыпьте ему хорошенько, — приказал господин.

Еще немного, и приказание было бы исполнено, как вдруг прибежал какой–то мальчуган и сказал, что по полю прошел незнакомый человек с ружьем и что в руках у него был заяц.

— Значит, не этот украл. Пошли!

— Клянусь богом, при первом же случае, — крикнул Хуан лесничему, — я тебе все припомню!

И он бросился бежать прямо через заросли, глотая от бешенства слезы, и наконец выбрался на дорогу. Не прошел он и ста шагов, как увидел человека в охотничьем костюме с ружьем в руках.

— Не ходи здесь! — крикнул ему охотник.

— Дорога никому не заказана, — ответил Хуан и продолжал идти.

— Тебе говорят — нельзя!

Хуан, не обращая внимания, шел вперед с поднятой головой и даже не оглянулся. Раздался выстрел, и сразу же он почувствовал легкую боль в плече; поднес руку — и увидел кровь.