Читаем Актер из 69г онлайн бесплатно

Солнечный луч, пробившийся сквозь неплотно задернутые шторы, ощущался на веке почти физически — теплым, настойчивым весом. Он не жег, а именно давил, требуя внимания, вытягивая сознание из вязкой, черной глубины сна, где не было ни времени, ни образов, только плотная, обволакивающая тишина.

Первым вернулся слух. Звук был ритмичным, шершавым и до странности знакомым, хотя разум, все еще цепляющийся за остатки ночного небытия, никак не мог подобрать к нему правильный визуальный ряд. Шших-шших. Шших-шших. Пауза. Звон чего-то металлического о камень. И снова — шших-шших.

Дворник. Это метла скребла по асфальту где-то внизу, за окном. Не жужжание уборочной машины, не рев двигателя мусоровоза, от которого обычно срабатывали сигнализации припаркованных во дворе иномарок, а именно этот, почти забытый, патриархальный звук березовых прутьев, сгоняющих пыль в аккуратные кучки. Следом, словно подтверждая нереальность происходящего, вдалеке прозвенел трамвай — тонко, жалобно, как натянутая струна, по которой ударили молоточком.

Юра попытался перевернуться на другой бок, привычно ожидая прострела в пояснице — старой травмы, заработанной на монтировке декораций в девяностые и ставшей верной спутницей последних десяти лет. Тело напряглось, готовясь принять боль, сгруппировалось… но боли не последовало. Вместо привычной тяжести, хруста в суставах и утренней скованности, мышцы отозвались пружинистой, пугающей легкостью. Словно с позвоночника сняли свинцовый корсет, который он носил не снимая.

Это было настолько неправильно, что глаза открылись сами собой. Резко.

Потолок был белым. Не серым от времени, не заклеенным пенопластовой плиткой, которую он так и не собрался поменять в своей «однушке» на окраине, а чисто, безукоризненно беленым. На нем играли солнечные зайчики, отраженные от чего-то на улице, и в этих пятнах света танцевали пылинки — мириады крошечных вселенных, медленно дрейфующих в неподвижном воздухе. В углу, под самым потолком, темнела небольшая трещинка, похожая на молнию.

Юра лежал неподвижно, боясь спугнуть это ощущение невесомости. Взгляд скользнул ниже. Обои. Бумажные, блекло-зеленые, с мелким, едва различимым растительным узором. На стене справа висел ковер. Настоящий, плюшевый, с оленями, застывшими в вечном прыжке над невидимой пропастью. Ворс на боку одного из оленей был вытерт — видимо, кто-то часто прислонялся к стене именно в этом месте.

«Декорация, — мелькнула первая, профессионально-отстраненная мысль. — Слишком детальная. Реквизиторы перестарались. Где я? В больнице? В коме? Или это тот самый сон, который видят перед тем, как…»

Он попытался вспомнить вчерашний день. И тут реальность дрогнула.

Память раздвоилась, как пленка в испорченном кинопроекторе, накладывая два кадра друг на друга.

В одном кадре был холодный, дождливый ноябрь 2024 года. Запах дешевого растворимого кофе в пластиковом стаканчике, гул вентиляции в пустом репетиционном зале, усталое лицо бывшей жены в экране смартфона, говорящей что-то о разделе имущества. Тяжесть в груди, тахикардия, таблетка под язык, которую он искал в кармане пальто, стоя на остановке под ледяным ветром. Темнота.

В другом кадре было солнце. Жаркий, липкий полдень, запах нагретой резины и пыли. Футбольный мяч, глухо ударяющийся о деревянный борт хоккейной коробки. Сбитое колено, которое саднило под штаниной. Смех Леньки Крапивина. Вкус теплой газировки «Буратино», купленной в ларьке за три копейки — они пили из одного стакана, не боясь заразы. И усталость — не та, черная, беспросветная взрослая усталость, от которой хочется лечь и не вставать, а звонкая, приятная истома в ногах после беготни.

Два этих воспоминания существовали одновременно, переплетались, спорили, не желая уступать место друг другу. Юра чувствовал вкус кофе и вкус лимонада. Чувствовал холодный ветер ноября и июньский зной.

Он медленно поднял руку к лицу.

Рука была чужой.

Тонкое запястье с выступающей косточкой. Кожа гладкая, загорелая, без пигментных пятен, без шрама от ожога на указательном пальце (обжегся паяльником в кружке радиоэлектроники в восьмидесятом… или это еще только предстоит?). Ногти коротко обстрижены, под одним — черная каемка, след вчерашней грязи с футбольного поля.

Юра сжал пальцы в кулак. Разжал. Команды проходили мгновенно, связки работали идеально. Это была его рука, и в то же время — совершенно не его.

Сердце пропустило удар, потом забилось гулко, сильно, ударяя в ребра. Это не было похоже на старческую аритмию. Это был мотор гоночного болида, запущенный на холостых оборотах.

Он резко сел в кровати. Пружины панцирной сетки скрипнули — жалобно, по-домашнему. Одеяло в пододеяльнике с ромбовидным вырезом посередине сползло на пол.

Комната была небольшой, вытянутой, как пенал. Посередине, разделяя пространство на две неравные зоны, стоял массивный платяной шкаф. Полированный, темно-коричневый, он отражал комнату в своих лакированных боках, как в кривом зеркале. На полках этажерки, притулившейся у окна, стояли книги. Корешки были знакомы до боли, до спазма в горле: зеленый том Чехова, потрепанный «Таинственный остров», подшивка «Юного техника» за прошлый год. На нижней полке валялся футбольный мяч с потертыми белыми шестигранниками.

Воздух пах иначе. В нем не было химической стерильности кондиционеров, не было запаха пластика и перегретой электроники. Пахло старой бумагой, домашней пылью, чуть-чуть — нафталином из шкафа и чем-то неуловимо сладким. Ванилью? Сдобой?

Юра спустил ноги на пол. Линолеум был прохладным, с вытертым узором «под паркет». Ощущение твердой поверхности под босыми ступнями немного привело в чувство. Он встал, покачнувшись от резкого движения. Рост изменился. Угол зрения сместился вниз сантиметров на пять, и от этого привычные пропорции мира казались искаженными. Стол казался выше, подоконник — массивнее.

Он сделал шаг к шкафу. Дверца была приоткрыта, и на внутренней стороне висело зеркало — небольшое, прямоугольное, с мутноватым пятном в нижнем углу.

Юра замер перед ним, не решаясь поднять глаза. Дыхание перехватило. Он знал, что там увидит, и одновременно отказывался в это верить. Разум взрослого человека, привыкшего к рациональному объяснению всего происходящего, лихорадочно строил гипотезы: галлюцинация, психоз, виртуальная реальность нового поколения…

Он поднял взгляд.

Из зеркального стекла на него смотрел мальчишка.

Худой, угловатый, с торчащими ключицами, которые виднелись в вырезе расстегнутой пижамной рубашки. Темно-русые волосы всклокочены после сна, одна прядь упрямо торчит надо лбом. Нос чуть припух — вчера мяч таки прилетел в лицо, вспомнил он вдруг с пугающей ясностью. Губы полноватые, обветренные. И никакой щетины. Кожа на щеках гладкая, лишь над верхней губой пробивается едва заметный темный пушок — гордость и предмет тайных переживаний.

Но страшнее всего были глаза.

Серо-зеленые, широко распахнутые, они смотрели с пугающей, недетской глубиной. В них плескался ужас узнавания. Это были глаза человека, который видел крах империй, пережил предательства, похоронил родителей и смирился с собственным одиночеством. Глаза тридцатичетырехлетнего мужчины, запертые в лице шестнадцатилетнего подростка.

Юра коснулся щеки. Отражение повторило жест. Пальцы ощутили тепло кожи, упругость юных мышц. Он оттянул нижнее веко, скорчил гримасу — зеркало послушно отобразило кривую ухмылку.

— Господи, — прошептал он.

Голос сорвался. Вместо привычного прокуренного баритона из горла вырвался ломающийся, неустойчивый тенор, давший «петуха» на первой же гласной.

Он закашлялся, пытаясь прочистить горло, вернуть себе свой голос, свое звучание. Но связки были другими. Короткими, эластичными, не знающими табачного дыма.

В этот момент за шкафом, в другой половине комнаты, завозились. Скрипнула кровать. Послышался глубокий вздох и шуршание одеяла.

— Юрка? — сонный, недовольный голос. — Ты чего там бубнишь? Шесть утра же…

Вера.

Имя всплыло в сознании мгновенно, подтянув за собой целый архив: двенадцать лет, шестой класс «Б», косички, которые она ненавидит заплетать, коллекция открыток с артистами кино, вечно потерянные сменные туфли.

Юра замер, вцепившись рукой в дверцу шкафа. Дерево было теплым, лак чуть липким.

— Ничего, — ответил он. Старался говорить тише, чтобы не сорваться снова на фальцет. — Спи.

— Воды дай… — пробормотала сестра, явно не собираясь просыпаться окончательно.

Юра машинально огляделся. На столе стоял графин с водой, накрытый перевернутым граненым стаканом. Он взял графин — тяжелый, стеклянный, с отбитым носиком. Вода плеснула в стакан, прозрачная, с пузырьками воздуха. Рука дрожала, стекло звякнуло о стекло.

Он обошел шкаф.

Вера спала, свернувшись калачиком, накрытая байковым одеялом по самый нос. Из-под одеяла торчала только растрепанная макушка и одна нога в сбившимся носке. На спинке её кровати висела школьная форма — коричневое платье и черный фартук, аккуратно сложенные. На стуле рядом — портфель с металлическими замками-защелками.

Все это было таким вопиюще, кричаще реальным, что у Юры перехватило дыхание. Никакая компьютерная графика, никакой бред воспаленного мозга не мог создать эту текстуру шерстяного носка, эту пыль, пляшущую в солнечном луче, этот запах спящего ребенка — теплый, молочный.

Он поставил стакан на тумбочку. Вера, не открывая глаз, нашарила его рукой, приподнялась, сделала несколько жадных глотков, пролив немного на подушку, и тут же рухнула обратно.

— Угу… — буркнула она в подушку. — Спасибо. Ты дверь закрой, свет мешает.

Юра стоял над ней, глядя на её спокойное лицо. В его памяти — той, другой памяти — Веры не было уже давно. Она уехала в Канаду в начале двухтысячных, они созванивались раз в полгода по скайпу, чужие люди с общим прошлым. А потом звонки прекратились. Рак и она сгорела буквально за три месяца, он даже не успел на похороны из-за проблем с визой.

А здесь она дышала. Живая. Маленькая. С веснушками на носу, которые еще не пыталась замазывать тональным кремом.

В груди что-то сжалось — горячее, острое. Желание упасть на колени, разбудить, обнять, рассказать, предупредить… Он сжал кулаки так, что ногти вонзились в ладони. Боль отрезвила.

«Спокойно, Лоцман. Спокойно. Не пугай ребенка. Ты режиссер или кто? Ты в предлагаемых обстоятельствах. Обстоятельства: утро, 1969 год, ты школьник, она сестра. Играй».

Он глубоко вдохнул, стараясь выровнять дыхание. Воздух входил в легкие легко, наполняя кровь кислородом до головокружения.

— Спи, Верка, — сказал он тихо, уже увереннее контролируя чужой-свой голос. — Еще рано.

Он попятился к выходу из комнаты, стараясь не скрипеть половицами. На пороге оглянулся. Комната, залитая утренним солнцем, казалась ковчегом, плывущим сквозь время. Ковчегом, который каким-то чудом подобрал его, тонущего в ледяной воде будущего, и вернул к началу.

Ноги сами вынесли его в коридор. Здесь было темнее. На вешалке висел отцовский плащ из болоньи и мамина сумка. Пахло обувным кремом.

Юра прислонился спиной к прохладной стене, закрыл глаза. В голове все еще шумело, мысли сталкивались, как бильярдные шары. Но сквозь хаос пробивалось одно отчетливое, звенящее понимание: это не конец. Это не смерть.

Это премьера. И занавес уже подняли, хотя он еще не выучил роль.

В животе предательски заурчало. Организм молодого, растущего Юрия Лоцмана требовал своего, игнорируя метафизические терзания разума. Из кухни донесся отчетливый запах жареного теста и шкворчание масла на сковороде.

Юра открыл глаза. Мир вокруг был плотным, цветным и пугающе настоящим. Нужно было идти завтракать.

Он оттолкнулся от стены и сделал первый шаг по коридору, чувствуя, как этот шаг отделяет его от прошлой жизни сильнее, чем миллионы световых лет.

Кухня встретила плотным, почти осязаемым облаком запахов, которое ударило в ноздри сильнее любого нашатыря. Пахло разогретым подсолнечным маслом — тем самым, нерафинированным, с густым ароматом семечек, — сладкой ванильной сдобой и крепким, чуть горчащим табачным дымом. Этот коктейль мгновенно запустил в мозгу цепную реакцию узнавания, вытаскивая из глубин памяти образы, казавшиеся давно стертыми.

Помещение было крошечным — те самые хрущевские шесть метров, где двум людям уже тесно, а троим приходится двигаться по сложной, годами отработанной хореографии. Слева гудел пузатый холодильник «ЗИЛ» с округлой хромированной ручкой, запирающейся с лязгом затвора винтовки. На подоконнике, среди горшков с геранью, бормотала радиоточка — бодрый, неестественно жизнерадостный голос диктора вещал о перевыполнении плана на каком-то металлургическом комбинате.

За столом, занимая собой добрую половину пространства, сидел отец.

Павел Григорьевич Лоцман.

Юра замер в дверном проеме, не в силах сделать вдох. В его взрослой памяти отец остался дряхлым, иссохшим от болезни стариком, который в последние дни даже не узнавал сына, путая его с давно погибшим братом. Здесь же, за столом, накрытым клеенкой в красно-белую клетку, сидела скала. Широкая спина, обтянутая белой майкой-алкоголичкой, мощные плечи, седеющий, но густой ежик волос.

Отец читал газету «Правда», разложенную поверх отодвинутой тарелки. В правой руке дымилась папироса «Беломорканал», и сизый дымок лениво поднимался к пожелтевшему потолку, свиваясь в причудливые спирали.

— Доброе утро, соня, — голос мамы прозвучал совсем рядом, заставив вздрогнуть.

Антонина Федоровна стояла у плиты, ловко переворачивая на шипящей сковороде золотистые кругляши сырников. В легком ситцевом халате, перехваченном поясом, она казалась невероятно молодой — моложе, чем Юра помнил её на фотографиях. Миниатюрная, быстрая, с выбившейся из прически светлой прядкой, которую она привычным движением заправляла за ухо тыльной стороной ладони.

— Садись, пока горячие, — она кивнула на свободную табуретку. — Сметана в холодильнике, достань.

Юра двигался как во сне, боясь нарушить хрупкое равновесие этого утра. Рука потянулась к ручке холодильника. Холодный металл. Щелчок. Тяжелая дверь подалась с усилием. Внутри пахло холодом и квашеной капустой. На решетчатой полке стояла стеклянная банка со сметаной, прикрытая марлей, рядом — бутылка молока с широким горлышком под фольговой крышечкой. Серебристая фольга, на которой можно было ногтем выдавливать узоры.

Он достал банку, поставил на стол. Ноги сами нашли перекладину под табуреткой. Тело помнило. Тело знало эту кухню лучше, чем разум.

Отец опустил газету. Поверх очков в роговой оправе на Юру уставились внимательные, чуть прищуренные серые глаза. Взгляд был цепким, сканирующим — взгляд инженера, привыкшего искать дефекты в конструкции.