Читаем Ах, этот Вовочка! онлайн бесплатно

Вовочка был самым обычным советским мальчиком. Жил вместе с родителями в коммуналке с кучей соседей. Но из-за того, что мама работала дворником, их комната была больше, чем у других. Только у Петровых целых две комнаты, но дядя Вася — парторг на механическом заводе, где папа работает, а все парторги лучше живут, чем простой народ. Зато когда Вовочка перейдёт в пятый класс, их семья получит отдельную квартиру, и у него появятся свои хоромы! Как они жили, когда Вовочка только родился, он не помнил. Наверное, совсем тесно, потому что у бабушки комнатка намного меньше, а в то время ещё был жив дедушка. И как они вообще там все помещались?!

В тускло освещённой коммунальной кухне, пропахшей щами и сплетнями, проходила значительная часть его детства. Он впитывал в себя запахи водки и сигарет, обрывки разговоров о несбывшемся и неизбежном. Порой получал подзатыльники от папы-слесаря и от старших пацанов, да и от других мужиков иногда доставалось. Женщины к Вовочке относились снисходительно, иногда вовсе его не замечая (до поры до времени), а иногда начинали учить всему, что знают сами.

Но коммуналка — это не так уж плохо, как думала мама, которая частенько жаловалась папе на непристойное поведение и присказки пьяных соседей. Ведь Вовочка очень хорошо запоминал всё, что слышал, и нередко демонстрировал свои познания новых слов, даже когда ещё не понимал их значения. Но и когда начал понимать, он не прекращал такие демонстрации, потому что в этом видел свою силу, своё оружие против коммунального бытия. Слова для Вовочки были как блестящие стёклышки, найденные на пыльной дороге: он любовно подбирал их, складывал в свою копилку, чтобы потом, в нужный момент, со звоном высыпать на головы окружающих. Его речь, словно пёстрая мозаика, складывалась из обрывков фраз, услышанных в подворотне и ухваченных из-под кухонных полотенец, и звучала порой настолько диковинно, что даже самые прожжённые обитатели коммуналки теряли дар речи.

— Дядь Коль, ты алкаш? — выдал он однажды, когда мама старательно готовила обед на кухне, а дядя Коля после опохмела там же играл на своей гармошке. Мама вздрогнула, уронила ножик и ухватилась за сердце, как будто её саму ударили под дых.

— Нехорошо так говорить, Вовочка! Дядя Коля болен и несчастен.

Сам дядя Коля поднял на оракула в коротких штанишках осовелые глаза и, оторвавшись от гармошки, покрутил пальцем у виска.

Вовочка уже знал этот жест, но не обиделся. Он посмотрел на маму своими большими невинными глазами и повторил:

— Алкаш-алкаш! — слово это казалось ему каким-то магическим заклинанием, открывающим дверь в запретный мир взрослых.

Дядя Коля при матери никаких больше действий не предпринял и затянул на своём инструменте мелодию песни «Бывали дни весёлые — гулял я, молодой».

Как-то Вовочка выступил против бабы Нюры, вполне безобидной старухи, дело-не дело крестившейся и что-то бормочущей под нос.

— Баб Нюр, а чего это вы в туалете не убирались? Ваша же очередь! Вчера дядь Коля наблевал, и никто толком не вытер, только размазали, — высказал он обвиняющим тоном. — Народу столько в квартире, все гадят, воняет же!

— Я — баба деревенская, к любым ароматам привычная, а у них, видите ли, носы тонкие! — принялась оправдываться баб Нюра перед дитём. — Вот внучка, Наташка, с вечерней смены явится, да всё отмоет с пристрастием. Перед работой не моги! Боится, смердеть от неё будет. Неженки все! Чтоб от продавца ничем не пахло… ну-ну…

«Вывел на чистую воду» Маринку, что та постоянно утаскивает общий телефон из коридора в свою комнату:

— С хахалем перезванивается, а мы тут как сычи сидим, оторваны от внешнего мира!

Про её мать, тётю Клаву, он как-то сказал, увидев ту с опухшим от слёз лицом:

— Плачет, как корова, когда её доить забыли! — и все, кто был рядом, замерли от неожиданности, понимая, почему плачет Клавка — её мужик который день пьянствует, — но эта детская фраза зацепила всю боль и безысходность коммунальной жизни.

В другой раз той же тёть Клаве, когда та зашла на кухню в одной ночнушке, высказал, что она, как «русалка с бигудями», расхаживает по общим местам.

— Неприлично так. Вы же мальчиков на нехорошие мысли настраиваете.

Кроме Вовочки мальчиков в квартире было двое — близнецы Петровы, Толик и Тёма, старше его на семь лет и пренебрежительно относящиеся к малышу, за что иногда получали обидные прозвища, а он в ответ — подзатыльники.

Вовочка был маленьким юрким котёнком, мелькающим меж ног взрослых, но с языком острым как бритва. Его выпады порой разили наповал, оголяя чужие слабости и пороки с беспощадной точностью. Он представал живым зеркалом, отражающим мерзость коммунального быта, и это зеркало подносил к лицам его обитателей с ехидной улыбкой, наслаждаясь произведённым эффектом. Он был тем самым «маленьким гадёнышем», о котором шептались соседки за спиной у его матери, но в глаза сказать боялись — знали, что в следующем словесном залпе Вовочка не пощадит никого.

А в родительской комнате пахло свежим хозяйственным мылом, которым мама отмывала грязь с улиц, и надеждой на новую, отдельную жизнь. Там, на маленькой полочке возле радио, стояла фарфоровая статуэтка оленёнка — символ той самой светлой мечты, в которую Вовочка, по правде говоря, не верил. Для него коммуналка была не тюрьмой, а диким садом, полным ядовитых цветов и колючих кустарников, где он чувствовал себя как рыба в воде.

Благодаря соседям Вовочка рано научился читать. Тётя Зина, одинокая пенсионерка, старательно взращивала из него вундеркинда. А продавщица Наташка подарила азбуку и потом не раз покупала ему эти картонные раскладушки, которые Вовочка уже в четыре года щёлкал как семечки.

У тёти Зины семьи вообще не было. Вернее, её семьёй были книги. Целую стену её каморки занимали уставленные друг на друга книжные полки, а на них не только подписные издания с одинаковыми корешками, но и огромная масса разного дефицита, который просто так, без блата и переплат, не достанешь. И Вовочка, научившись чтению, не упускал возможности ознакомиться с соседкиной библиотекой. Правда, детских книжек у тёти Зины не было. Но это не мешало запоем читать, совершенствуя свои навыки. О незнакомых словах и понятиях Вовочка допытывался у соседей, веселя их, но и получая нужную информацию. Маму не расспрашивал, смутно чувствуя, что это преградит ему дорогу к самообразованию.

Несмотря на мамину занятость, Вовочка не был предоставлен сам себе и соседкам. От яслей у него воспоминаний не осталось — его раньше положенного перевели в детсадовскую группу. А вот пребывание там оставило у него след, как и у воспитателей и нянечек остались памятные следы от Вовочки.

Он был тем самым вихрем, который переворачивал с ног на голову хрупкий мир кукол, пирамидок и утренних песенок. Детский сад «Солнышко» был для него скорее ареной, чем тихой гаванью. Его неуёмная энергия била ключом, фонтанировала, словно из вулкана. Он был маленьким дирижёром хаоса, управляющим оркестром непослушания.

Частенько Вовочка первым просыпался после тихого часа. Он оглядывал ровный строй детских кроваток, в которых посапывали его товарищи по играм, и направлялся в туалет. Если за туалетом кто-то бдил, то очередная пробужденческая шалость откладывалась назавтра. Но иногда ему удавалось обойти препятствие, когда нянечка тётя Глаша не газету читала, а дремала на стуле. Вовочка, словно тень, скользил между кроватками, стараясь не наступить на известные ему скрипучие половицы, и пробирался через всегда открытую дверь спальни к двери туалета. Та могла скрипнуть, и отворять её надо было очень осторожно. Аромат хлорки бил в нос, но Вовочка предпочитал думать, что это свежий морской бриз. А вот и рулон! Мальчик хватал край ленты в рулоне и, представляя, как она развевается на мачте его корабля, дёргал его со всей силы, и та, раскручиваясь, заполняла всё пространство, словно спущенный грязно-белый парус. Валик, державший туалетную бумагу, в этот момент грохотал и будил тётю Глашу.

— Вовка, это опять ты?

Но было поздно. Вовочка, как гордый капитан, взмахивал «парусом» и, оглашая всё вокруг пиратскими «Йо-хо-хо!» или «Полундра!», уже бежал обратно в спальню, увлекая за собой серо-белый шлейф. После этого, как правило, следовало очередное наказание. Но Вовочка уже знал, что путь к славе всегда устлан трудностями, как однажды сказала тётя Зина, когда он окрасил в полоску кота Петровых.

Однажды в группе объявили конкурс на лучший домашний рисунок «Как я помогаю маме». На принесённых рисунках, как по сговору, дети мыли посуду и подметали пол, а на Вовочкином — непонятные каракули и вполне грамотная подпись печатными буквами: «Я ОТВЛЕКАЮ ПАПУ ПОКА МАМА ИЩЕТ ЕГО НОСКИ».

— Но это же не помощь! — даже растерялась воспитательница Ирина Фёдоровна.

— А мама сказала: «Спасибо, сынок, ты мой главный помощник»!

Та же самая воспитательница однажды, устав от детского гама, в полдник предложила поиграть в «молчанку»: кто продержится десять минут, получит дополнительное печенье.

Через несколько минут Вовочка поднимает руку:

— А можно задать вопрос?

— Нельзя, мы в молчанке!

— А если шёпотом?

— Никак нельзя! Нарушишь правило.

— Тогда я громко подумаю: почему у ребят по два печенья, а у меня одно?

В результате Вовочка, нарушивший правила «молчанки», получил не одно, а целых два печенья — в качестве компенсации за «несправедливость».

Курьёзный случай произошёл во время праздничного выступления к Женскому дню 8 Марта. Дети приготовили спектакль «Репка». Вовочке досталось быть мышкой. Но перед гостями ему не хотелось исполнять молчаливую роль. Что это за слова — «Пи-пи» и всё? Он окинул взглядом картонный круг репки, бабку, дедку, собаку и кошку, почувствовал несправедливость своей роли и громко продекламировал в зрительный зал:

— Я не мышка. Я — кот! Я эту репку один съем! Конец спектакля!

Воспитатели в шоке, а родители хохотали до слёз, щедро одаривая юного актёра аплодисментами.

Детский сад запомнился ему не потревоженными «тихими часами» и мирными занятиями, а вот такими взрывами хохота и дерзкими побегами во время прогулок. Он помнил вкус запретных конфет, стащенных из шкафа воспитательницы, и ощущение полёта с зимней горки, когда ветер свистел в ушах, а сердце замирало от восторга.

Именно в детском саду Вовочка ощутил первый укол лицемерия, когда Ирина Фёдоровна громогласно отчитывала Васю за то, что тот «не поделился машинкой с Машенькой».

— Надо быть добрым, Васенька! Надо делиться! — вещала эта тётка, а сама в тот же момент жадно поглощала докторскую колбасу, припрятанную в недрах её бездонной сумки, и ни с кем не делилась. Вовочка, чей глаз был острее бритвы, хмыкнул и в тихий час, когда все, казалось бы, мирно спали, подсунул воспиталке в сумку изгрызенную морковку, игриво намекая на её лицемерный «щедрый» порыв — «поделился»…

Вовочка вынес из детского сада бесценный опыт выживания в стае маленьких, но отчаянных «волчат», умение находить выход из запутанных ситуаций и талант превращать любую игру в эпическое приключение. И самое главное — искусство быть собой. Он научился не бояться быть смешным, напористым, непослушным, но всегда быть интересным.

К семи годам он понял, что жизнь — это не тихий ручеёк, а бурная река, полная приключений и неожиданных поворотов. И в этой реке нужно уметь плавать, смело грести против течения и никогда не терять чувства юмора. Ведь, как говорил барон Мюнхгаузен в кино: «Господа, улыбайтесь, улыбайтесь!». И да, Вовочка был готов улыбаться, даже если весь мир ворчал на него за очередную выходку, которую он сам всегда считал невинной шалостью.

Второй раз лицемерная буря в детском саду «Солнышко» разыгралась во время празднования Дня Победы. Дети на репетиции распевали вызубренные песни о войне. Воспитательница, с влажными от пафоса глазами, декламировала стихи о героизме и самопожертвовании. А за кулисами, в кладовке, она в тот день яростно бранила нянечку за пропажу банки растворимого кофе, которая, по её словам, «была добыта с боем» у заведующей, и выговаривала ей, что припрятанная сгущёнка уже не в первый раз пропадает. Вовочка со своим любопытством эту сцену приметил. И после полдника он, подобно комару, начал жужжать над ухом Ирины Фёдоровны, упрашивая послушать, как он поёт «Катюшу». Та, чтобы не портить себе настроение, решила пойти на поводу у этого зануды и сама подыграла ему на расстроенном пианино. Вовочка спел великолепно! Из других групп на бесплатный концерт сбежались воспитатели и нянечки и единогласно утвердили сольный номер для утренника.

А дома, вечером, под видом невинного рисования Вовочка корпел над исчерканной тетрадкой. Губы его шевелились, будто он молился, как соседка тёть Нюра, но вместо молитв в голове Вовочки, словно в кипящем котле, варилась новая «Катюша», приправленная ядом сатиры. Но вместо русской красавицы, тоскующей по храброму бойцу, он писал о заведующей тёте Даше, чьи щёки наливались свекольной спелостью явно не от свежего воздуха, и о поварихе тёте Гале, чьи руки, как ловкие щупальца, уводили из детского сада народное добро.

И вот, час расплаты настал! На утреннике Вовочка, взгромоздившись на табурет, прокашлялся и, глядя в заинтересованные лица детей и гостей, запел:

— Расцветали яблони и груши,

Поплыли туманы над рекой.

В детский сад отправилась Катюша,

Да гостинцев принесла с собой.

Выходила, песню заводила,

Про тётю Дашу, что ворует всё.

Про тётю Галю, что всех обделила

И домой продукты все несёт.

После второго куплета Ирина Фёдоровна поняла — что-то не то поёт этот Вовочка. Оборвала музыку, подошла к солисту и попыталась стащить его за ухо с табурета:

— Ты чего, засранец, поёшь? — она и забыла, что в зале не одни дети. Родителей было немного, но они были. И чей-то грузный папа громко возмутился.

— Что вы делаете? Это правда, малыш, о чём ты поёшь? — обратился он к Вовочке.

Тот серьёзно кивнул.

— Пусть поёт! — как отрезал этот папа.

И хотя Ирина Фёдоровна в знак протеста отказалась аккомпанировать, Вовочка справился сам, гордо выводя рулады.

— Расцветало импортное кофе

Ярким цветом жадности большой,

И тётя Даша по-тихому в кармане

Забирает баночки домой.

Дефицитом сделалась сгущёнка,

И тётя Даша её не выдаёт,

Не желает баловать ребёнка,

Но по блату нянькам раздаёт.

Ой, ты, песня, песенка девичья,

Ты лети от детсада далеко,

Там тётя Даша сладкое хомячит,

А нам на полдник только молоко!

Пусть она услышит, как скучаем