Читаем Айрены онлайн бесплатно

Ованес Ерзнкаци, Наапет Кучак. Айрены. Перевод Ю.А. Шичалина

Причиной, побудившей меня взяться за эти переводы, была твердая уверенность в том, что армянская поэзия выработала свои классические формы, которые заслуживают так называемого «перевода размером подлинника». К числу таких классических форм безусловно относятся айрены.

Традиция переводов с армянского на русский имеет пока довольно небольшую (хотя и насыщенную) историю, — в особенности, если сравнивать ее с близкой мне и хорошо знакомой историей перевода античных авторов.

Если бы кто-нибудь сегодня взялся перелагать гексаметры, например, или элегические дистихи греков и римлян традиционными русскими размерами, а то и просто как Бог на душу положит, такие переложения никто не счел бы переводами, потому что есть установившиеся нормы передачи этих античных разкеров русскими гексаметрами и пентаметрами и квалифицированный переводчик обязан владеть этими размерами, а при желании может сам писать как этими, так и другими античными размерами.

Но армянские пятнадцатисложники до сих пор — насколько я знаю — переводят как кому вздумается: айрены до сих пор не вошли в обиход русской поэзии, причем совсем не потому, что по-русски нельзя найти адекватную форму, а потому, что русские переводчики больше были озабочены задачами популяризации армянской поэзии и не выработали к ее классическим формам того отношения, какое уже давно выработалось к поэзии античной! Античную поэзию изучают и у нее учатся, а с армянской знакомятся и знакомят.

Для передачи армянского пятнадцатисложника в предлагаемых переводах используются две основные схемы: с одной цезурой (5 + 2 — цезура —3 + 5 слогов: «Мне не с чем сравнить наш мир: без конца и радости труд...») и с двумя цезурами (5 – цезура – 5 – цезура + 5 слогов: «Навеки блажен, кто всю свою жизнь в скорбях проведет...»).

В обеих схемах обязательно ударные слоги — 2-й, 5-й, 7-й, 10-й, 12-й, 15-й; первый слог может опускаться — тогда счет начинается со второго; в принципе (и —насколько мору судить — исторически) схема допускает растяжения («Вера — оплот, коль она у тебя, — наследный надел...»), но — чтобы не расшатывать русский стих — растяжениями следует пользоваться крайне умеренно, а лучше их избегать, лаже при небольшой привычке предлагаемый стих не нужно высчитывать: он легко воспринимается и воспроизводится на слух.

В своем отношении к переводу айренов я был поддержан С.В. Шервинским, который прослушал посылаемые переводы и сделал замечания, с благодарностью мной учтенные.

Ю.А. Шичалин

АЙРЕНЫ

Ованес Ерзнкаци

Навеки блажен, кто всю свою жизнь в скорбях проведет,

кто плачет, крушась о тяжких грехах, всю жизнь напролет:

омывшая грязь в слезах, белизну душа обретет, —

а иначе где невеста наряд на свадьбу найдет?

Дан людям язык! У честного он — что слиток златой;

единый язык в устах у людей, у змей же — двойной;

и ты, чей глагол сегодня — таков, а завтра — иной, —

как родич змеи проклятье ее дели со змеей.

О братья мои, прошу, коль пришли, пожалуйте к нам!

В юдоли земной, где дух подчинен слезам и скорбям, —

услада бесед — целебна, ваш вид — отраден очам.

Блаженные дни, когда довелось увидеться нам!

Мне не с чем сравнить наш мир: без конца и радости труд,

и добрый, и злой равно за черту сей жизни уйдут;

но все-таки ты ревнуй о добре, покуда ты тут:

не то из садов эдемских тебе листка не дадут.

Вера — оплот, коль она у тебя — наследный надел.

Взяв заступ и лом, ее сокрушить пусть враг подоспел,

пусть конников тьмы, ее обступив, шлют тысячи стрел, —

кто верит — плюет на выпады их, насмешлив и смел.

«Ты — путник», — скажу, коль ты до конца свой путь предречешь;

родился, в сей мир пришел, — расскажи, откуда идешь;

в чужой поселясь стране, не скрывай, как жизнь поведешь;

умрешь, погребут тебя, — объяви, куда отойдешь.

Ох, умники есть! А знающий толк, — найдется ль такой?

Подумал один и жемчуга нить метнул пред свиньей.

А что он свинье, которая грязь гребет день-деньской? —

Потопчет его и ранит тебя по злобе тупой.

Того, в чьих речах — изысканный вкус, достойным зовем:

речь пресная — сор, пусть даже несет сокровища в дом.

Бог мир сотворил — и землю с водой, и воздух с огнем —

и не отступил хотя бы на пядь от меры ни в чем.

Вот слово мое, — оно дорогим каменьям подстать:

тело твое — как лодка, а ум — безбурная гладь,

трезвая мысль — как кормчий — везет бесценную кладь;

и слава тебе, коль к берегу он сумеет пристать!

Грехи перечтя, рыдал я, сражен нечестьем своим.

Шел караван из мира сего, — я с ношей за ним.

Мне ангел у врат: «Куда ты идешь, печалью томим?

И ноша твоя — с тобой, а у нас нет места таким».

Превыше всего четыре моих совета блюди:

чужие грехи — прощай, а свои — нещадно суди;

Бога — люби и помни всегда, что смерть впереди;

всё зло победишь, взрастив мой наказ, как древо, в груди.

Кто странника прочь прогнал, — пусть уйдет в изгнание сам,

изгнанника жизнь пусть сам поведет по чуждым краям;

и пусть не вместить монет золотых его сундукам,

они для него — не больше, чем прах, в тоске по друзьям.

Как мope, наш мир: в него угодив, промокнет любой.

Без воли моей поплыл мой челнок в пучине морской;

уж берег вблизи, но скалы страшат и пенный прибой:

разрушится мой прекрасный приют и станет щепой.

В чужую страну идя, окажись премудрых мудрей:

всем угождай, — и цели своей достигнешь скорей.

Учись у дерев: разумно у них строенье ветвей, —

пустая — взнеслась, а давшая плод — склонилась под ней.

Увы мне, глупцу? Такого, как ты, я другом считал!

Безумец, тобой, кто хуже шипа, как розой дышал!

Да что же теперь пенять, коли я давно оплошал.

Но Бог милосерд: и я, наконец, с тобою порвал.

Телу в гробу душою упрек был брошен такой:

«Грешили вдвоем, а стыд за грехи — на мне лишь одной».

Ей тело в ответ: «Землей рождено, я стало землей;

а ты и досель теснима и днесь тяжелой судьбой».

Наапет Кучак

98

Ушла из тела душа, — я рыдал и плакал о том:

«Душа! Ты уйдешь, — и смертным тотчас забудусь я сном!»

Душа мне в ответ: «Я мнила досель тебя мудрецом! —

Коль рушится дом, что делать тогда хозяину в нем?»

76

Как птица, вольна, лечу я, — схвати, коль силы найдешь!

Со стаей чужой умчусь, — возврати, коль силы найдешь!

И в клетке златой попробуй запри, — коль силы найдешь!

Весь свет призови на помощь себе, — меня не вернешь!

95

Мать сына кляла: «Узнать бы тебе, что значит изгой,

в изгнанье побыть, изведать, каков обычай чужой,

дрожа, засыпать на голой земле, вставать же с зарей, —

и будет тогда лишь Бог для тебя надеждой одной».

99

Кто много мудрит, тому не снести бессчетных забот:

мед горек ему, а горький настой он с радостью пьет;

вода для него — огонь, от огня он тает, как лед;

его тяготит покой, и ничто отрады не шлет.

100

О Боже, пребудь защитою мне от злобных людей!

Столь зол человек, что злоба его страшит и зверей:

и царственный лев не смог избежать позорных цепей,

и в небе орел высоко парит от страха пред ней.

1

Я зависти полон к тому, кто тайком о любимой бежал.

Чуть мост перешли, — его сокрушил нахлынувший вал.

Порошею снег всю землю укрыл,— и след их пропал.

Он в сад с ней вошел и там не таясь ее целовал.

1 мар, 2011 at 5:29 PM

Первый день весны тянет на поэтическое. Когда то мы с мужем путешествовали по Армении и я была покорена красотой её природы, архитектуры, которая так соответствовала этой природе, её культурой. После этой поездки долго еще читала и изучала историю Армении и познакомилась с творчеством армянского поэта , жившего в 16 веке. Наапет Кучак писал в форме айренов - древней армянской поэзии, темы любви, раздумий о жизни, философский взгляд на мир и лиричность его поэзии меня покорили. И не только меня, потому что переводчиками его поэзии были лучшие наши поэты и переводчики :  В. Брюсов, Ф. Сологуб, П. Антокольский,  В. Звягинцев, Н. Гребнев, В. Микушевич.

Сейчас его айрены можно почитать в сети, легко найти. Есть переводы армянских поэтов.

Я напишу некоторые любимые , а вы, если понравятся, найдете еще.

                 Я, как всякая птица, дика.

                      Я твоя, коль удержит рука.

                А упустишь - в небе растаю

                      иль смешаюсь с чужою стаей,

               Не узнаешь издалека.

                     В клетку вновь ты меня не заманишь,

              Станешь ладить силок - не обманешь,

                       не боюсь твоего силка.

              Ах, любовь,

                       с тобой пропадешь.

              Ты мне в сердце вошла,

                       как нож.

              Нож наткнулся на что-то,

                       согнулся,

              И не вынешь,

                       не разогнешь.

             Не нужна ты мне, не нужна,

                   Мне с тобой ни покоя. ни сна,

             Обожгла ты меня стрелою

                   и осталась сама холодна.

             Скажут мне: ты стала водою, -

                   пить не буду, губ не омою;

              Словно та вода солона.

                   Если скажут: ты стала лозою, -

              Не коснусь твоего вина.

              Спой мне песню, о спутник мой,

                    скрась мне горе в дороге длинной,

              Спой про месяц мне молодой,

                     спой о ратных делах старинных.

               Но о милой моей не пой,

                     хоть ни  в чем она не повинна.

               Странник я на земле чужой,

                      а у странников сердце пустынно.

                    Мне б рубашкою стать льняною,

                    Чтобы тело твое обтянуть,

                    Стать бы пуговкой золотою,

                     Чтобы к шее твоей прильнуть.

                     Мне бы влагою стать хмельною

                     Иль гранатовою водою,

                     Чтоб пролиться хоть каплей одною

                      На твою белоснежную грудь.

                     Я тебе надоел, ну что же!

                     Как прикажешь, тебе видней,

                     Твой покой моего дороже.

                     Но любовь, что нам делать с ней?

                     Я уйду, и тебе, быть может,

                     Станет легче на несколько дней,

                      Но потом тебя страх встревожит,

                     И тогда ты станешь умней.

                     Ты поймешь: на девичьем ложе

                      Без меня еще холодней.

    *******

    -

Клуб ЛИИМ Корнея Композиторова

Кучак Наапет

Айрены любви

Твоих грудей шамамы я вкушу ль, царица меж цариц?

Ах! Море — грудь твоя: она смиряет пламя огневиц.

И я желал бы стать чирком, в волнах купаться с роем птиц,

А отдыхать на берегу — в тени твоих густых ресниц.

О ночь, продлись! Останься, мгла! Стань годом, если можешь, ты!

Ведь милая ко мне пришла! Стань веком, если можешь, ты!

Помедли, утра грозный час! Ведь игры двух тревожишь ты!

Где радость? В скорбь ты клонишь нас! Ты сладость гонишь темноты!

Идя близ церкви, видел я у гроба ряд зажженных свеч:

То юношу во гроб любовь заставила до срока лечь.

Шептали свечи, воск струя, и грустную я слышал речь:

«Он от любви страдал, а нам — должно то пламя сердце сжечь!»

Когда умру я от любви, срежь косу, волосы сними,

Как факел, в руку их возьми, меня ищи не меж людьми;

Придя к могиле, все пойми, плиту слезами окайми

И, мне шепча: «Любовь прими!» — холодный камень обойми!

Ко дверям возлюбленной подведите меня скорей!

Обнажите раны мои, покажите ей!

Вместо свеч мои пальцы отрубленные зажгите ей!

Схороните любовью сгубленного у ее дверей!

С той поры, как рожден на свет, мне спасенья в молитвах нет.

И пускай священник зовет — сворочу, не пойду вослед.

А красавица поглядит — славословлю и шлю привет.

У колен ее — мой алтарь, я грудям ее дал обет.

Не нужна ты мне, не нужна,

Мне с тобой ни покоя, ни сна,

Обожгла ты меня стрелою

И осталась сама холодна.

Скажут мне: ты стала водою,—

Пить не буду, губ не омою,

Словно та вода солона.

Если скажут: ты стала лозою,—

Не коснусь твоего вина.

Пред тобою я, мой желанный,

Скатерть белую расстелю,

Куропатку с кожей румяной

Соком сливовым оболью,

И напиток хмельной и пряный

Я в две чаши для нас налью.

Я надену наряд тонкотканый,

Чтобы ты за дымкой туманной

Видел белую грудь мою.

Ах, случилась прорушка одна,

Мне попалась дурнушка одна.

Захотелось мне с ней обняться,

Начала дурнушка ломаться,

Мол, не надо, я смущена.

А красавица мне из окна

Закричала: «К чему стараться?

Что в любви понимает она?

Надо к тем идти миловаться,

Кто хоть знает, как страсть сильна!»

Ты смеешься, ты все не со мною,

Но тебя я верну — погоди,

Окружу глухою стеною

И запру, словно сердце в груди!

И тогда снисхожденья не жди.

Я сожгу все мосты под луною.

Все мосты, что уже за спиною,

Все мосты, что еще впереди!

Милый мой, мне принесший зло,

Свет мой ясный, быстрей — в седло.

Скройся прочь, чтоб мое проклятье

Поразить тебя не могло!

Я люблю, я огнем объята,

Я, как облако в час заката,

Пламенею, а людям — смех.

Знаю, это за грех расплата,

Но какой я свершила грех?

Я люблю, но любовь моя свята.

Ты мне нужен один изо всех.

Так за что ж я молвой распята?

Я, как всякая птица, дика.

Я твоя, коль удержит рука.

А упустишь — в небе растаю

Иль сметаюсь с чужою стаей,

Не узнаешь издалека.

В клетку вновь ты меня не заманишь,

Станешь ладить силок — не обманешь,

Не боюсь твоего силка.

Я опился, но не вином,

Распалился, но не огнем.

От любви душа опьянела,

От любви мое сердце сгорело.

Я стою под твоим окном.

Ты ко мне выходишь несмело,

А меня не пускаешь в дом.

Для чего же два яблока зрело

Под твоим голубым платком.

Тронуть их рука захотела,

Ты заплакала: «Люди кругом.

То, что ночью следует делать,

Милый, можно ли делать днем?»

Ловчий сокол я с красным кольцом,

Ты — залетная голубица.

Я заметил твой след с трудом,

Я ловлю — ты не хочешь ловиться.

Человеческим языком

Говоришь ты: «Что зря трудиться?

Не охоться за мною днем,

Будет ночь, я — ночная птица!»

Мы пылали с тобой огнем,

Мы сгорали с тобой живьем.

Все прошло,— ты узнать захотела,

Что со мною стало потом?

Все случилось, как ты хотела,

Что могло, все давно сгорело,

На костях моих нету тела,

Есть лишь пепел в сердце моем.

Эх, глаза, мне бы выжечь вас

Без пощады железом каленым,

Лучше тьма — мне не нужно глаз,

Что на милого смотрят влюбленно.

Мне б язык отрезать сейчас,

Чтобы слов не болтал затаенных,

Мне бы сердце пронзить сто раз,

Чтоб не билось оно исступленно,

Обреченно, как в смертный час.

«О, как много в тебе, вино,

Бед и горя заключено,

С той поры, как тебя я приветил,

Счастье не было мне суждено!»

И на горькие жалобы эти

Внятно мне отвечало вино:

«Разве мало непьющих на свете

И несчастливых все равно!»

Где была ты, откуда пришла?

Если ты не посланница зла,

Отпусти меня, сделай милость!

Ты сожгла мое сердце дотла,

Ты в душе моей поселилась

И дороги назад не нашла,

Ты в сознанье моем заблудилась,

Ты моими слезами стекла.

Я тебе надоел, ну что же!

Как прикажешь, тебе видней,

Твой покой моего дороже.

Но любовь, что нам делать с ней?

Я уйду, и тебе, быть может,

Станет легче на несколько дней,

Но потом тебя страх встревожит,

И тогда ты станешь умней.

Ты поймешь: на девичьем ложе

Без меня еще холодней.

Черноброва ты, тонкостанна,

Лоб высокий, лицо румяно.

Белизну ты внутри несешь,

Грудь твоя, словно два шамама,

Что ж припасть мне к ней не даешь?

Ведь и ты уйдешь в край туманный,

В край, куда красоты не возьмешь.

Почему ж при жизни так странно

Ты со мною себя ведешь?

Мне б рубашкою стать льняною,

Чтобы тело твое обтянуть,

Стать бы пуговкой золотою,

Чтобы к шее твоей прильнуть.

Мне бы влагою стать хмельною

Иль гранатовою водою,

Чтоб пролиться хоть каплей одною

На твою белоснежную грудь.

Совершая обычный свой путь,

В чей-то двор я решил заглянуть.

Там висело белье на веревке

И рубашка — любо взглянуть.

Рукава ее вшиты ловко

И цветами расшита грудь.

Вот хозяйку этой обновки

Залучить бы мне как-нибудь.

Обмануть бы, найти уловку

Или золотом прихвастнуть.

Образумься, побойся бога,

Знают все, ты грешила много.

Я ж страдаю который год.

Что ж твердишь ты: «Я — недотрога!»

Ты вкусила запретный плод.

В рай закрыта тебе дорога.

Сын вороны, он впился в твой рот,

А на сокола смотришь ты строго.

И покоя мне не дает

День и ночь за тебя тревога.

Как ошибочен твой расчет,

Как жеманство твое убого!

Вот красавица с грудью белой

Ярко-синюю кофту надела

И вблизи от меня прошла,

Расстегнула петлю несмело,

Словно жаром меня обдала.

О великий создатель, сделай,

Чтоб красавица с грудью белой

Столь красивою не была,

Чтобы сердце мое не горело,

Чтоб в тоске не сгорало дотла!

«Ты не яблоко ли румяное,

Не пора ли тебя сорвать?