Читаем Agony (СИ) онлайн бесплатно

========== Боль ==========

– Грейнджер! – Он зовёт её почти против воли, выталкивая слова изо рта с таким напряжением, будто их привязали к нёбу стальными канатами.

– Да, Драко, – у Малфоя все силы ушли на то, чтобы не скорчиться от её равнодушно-спокойного упоминания его имени. Он прижимает руки к животу, морщится, растягивает губы в улыбке – назло ей. Как будто ей не плевать. Как будто шоколадные глаза не превратились уже как месяц в пустые гладкие блюдца, в которых ничего невозможно разглядеть. Не потому что грязнокровка наконец-то научилась скрывать эмоции, ранее видимые даже невооружённым взглядом по одной её фигуре. Потому что в ней ничего не осталось.

– Нам надо поговорить, – Драко кашляет, не может закончить фразу, поворачивается к ней спиной. Высовывает из нагрудного кармана пиджака белый платок – их теперь хватало максимум на пол часа – и выплёвывает туда цветок белого лотоса с восьмью лепестками. Какая насмешка судьбы! Жаль, что он разучился искренне смеяться уже давно.

– Всё в порядке? – Ни капли обеспокоенности в голосе. Дежурный вопрос от дежурной Грейнджер. Она утратила все чувства, но не утратила манер.

– Нет, блять, не в порядке, неужели не видно? – Он так зол, что забывает об осторожности, поворачивается к ней. Картинка не из приятных: весь рот в крови, от него несёт рвотой и тиной, глаза из серых сделались почти чёрными, готовыми втянуть в себя всю радость мира. В руках – окровавленные распустившиеся бутоны.

– Ты тоже заболел, – не вопрос, но утверждение. Никакого интереса. Одна сплошная констатация факта. Он не вызывает у неё даже отвращения.

– Из-за тебя, Грейнджер, – Малфои не плачут. Смешно было бы вот так разрыдаться перед девчонкой, разрушившей его жизнь, но даже этого не понимающей. Надсадный кашель. Он чувствует, как сжимаются лёгкие, отказываясь впускать кислород. Несколько бутонов, вымазанных его кровавыми слюнями, грузными ошмётками валятся на снег. Будто куски мяса, выпавшие из рук голодного дикого зверя. Хотя почему будто? Болезнь этим зверем и была.

– Это не заразно, – посмотрела на него, как на недоумка какого-то. Будто бы он не знал, что виноват во всём сам, что надо было даже не думать о ней, а позволить сдохнуть там, на влажных простынях. Мысль о том, что Гермионы не станет, отразилась болью в лёгких. Его конец близок. Он знал. – Тебя тоже могут вылечить. Сейчас мне не больно.

Он смотрел на неё несколько долгих мгновений. Красивая. Белая кожа, румянец от мороза на щеках, волосы собраны в аккуратный пучок. Холодная. Отвернулась, посчитав их разговор законченным. Хруст снега. Силуэт в сером пальто с красно-золотым шарфом, повязанным вокруг шеи.

– Обойдусь! – Проорал ей в спину и разрыдался кровавыми слезами.

***

Два месяца назад

– У неё ханахаки, Малфой! – Поттер ворвался в слизеринскую гостиную, растолкал всех на своём пути и оказался прямо перед Драко, исследующим своим языком рот Пэнси. Они начали встречаться совсем недавно и поэтому ещё не наскучили друг другу. Драко было хорошо рядом с ней – страстной, уверенной в себе и собственной неподражаемости, полной достоинства и любви к традициям. А ещё к сексу, и это, конечно же, было самым главным.

– Что ты мелешь, ради Салазара? – Он отвлёкся на секунду, хотел уже презрительно приподнять бровь вверх, тем самым осадив зарвавшегося гриффиндорца, но увидев неподдельный ужас на его лице, убрал руку с шеи Паркинсон.

– Выйдем, – Поттер был на грани истерики, несколько слизеринцев попытались возмутиться и сострить, кто-то даже смешно, но парню стало интересно, поэтому он поднялся, всем своим видом показывая, что делает это вовсе не из-за просьбы шрамоголового, чмокнул девушку в уголок рта и прошёл в свою комнату, не оглядываясь, подразумевая, что Гарри двинется за ним.

– И что это за срочные новости, раз ты ворвался сюда так бесцеремонно, нарушив наш пятничный отдых? – Только сейчас слизеринский принц заметил, как плохо выглядит его собеседник. Красно-золотой шарф выглядывает из кармана расстёгнутого пальто, волосы взлохмачены ещё больше, чем обычно, очки держаться на кончике носа лишь каким-то чудом.

– Убери эту свою блядскую заносчивость хотя бы сейчас, – Гарри сжал кулаки, а Малфой неприязненно поморщился: употребление обсценной лексики всегда считалось уделом магглов и грязнокровок, не умевших держать эмоции под контролем.

– Ты на моей территории, Поттер, поэтому, будь добр…

– Похуй, – парень зарылся руками в волосы с таким остервенением, будто старался их вырвать. Он плюхнулся в кресло тёмно-зелёного оттенка, закинул ногу за ногу, несколько раз тяжело вздохнул, успокаиваясь. Снял очки, протёр их пальцем, оставляя ещё больше разводов, и вновь водрузил на нос. Терпение Малфоя было на пределе. Интерес остался, но его усилило раздражение и злость на этого увальня, ничего не знающего о манерах.

– Или ты сейчас же выкладываешь мне то, зачем пришёл, или проваливай.

– У Гермионы ханахаки, – Гарри сказал, как отрезал, но тут же будто бы сам своих слов испугался, закрыл рот, неприятно скрипнув зубами.

– Что это, и почему должно меня волновать? – Драко точно когда-то слышал это слово и точно оно было связано с чем-то плохим, но почему с болезнью своей подружки золотой мальчик решил прибежать к нему, было непонятно.

– Ханахаки – это болезнь, – парень запнулся, прикрыл глаза, и явно на память продекламировал: – Ханахаки – древнейшее и опаснейшее заболевание, вследствие которого внутри поражённого начинают расти цветы, опоясывая лёгкие, а позже и все внутренние органы, затрудняя дыхание, делая его, впоследствии, и вовсе невозможным. Возникает болезнь от безответной любви, и не имеет антидотов. В первые дни человек откашливает отдельные лепестки. Спустя недели, через мучительный кашель и рвоту – цветы. На последней стадии это могут быть целые соцветия. Излечиться можно лишь благодаря искреннему признанию возлюбленного. Современная медицина предлагает и другой метод – операция, позволяющая вычистить тело от цветов, но при этом лишающая пациента всех чувств и эмоций. Данное заболевание практически не изучено, в связи с низкой степенью заражения и ещё более низким порогом выживания.

Малфой всегда был довольно сообразительным. Ещё на первых фразах он вспомнил, что когда-то давно Нарцисса, в качестве страшной сказки, поведала ему историю о ведьме, безответно влюбившейся в человека, и этой дрянью заболевшей. Она умерла в мучениях, а маленький Драко совсем не понимал: как это – быть нелюбимым. Сейчас он вырос, и не понимал другого: как можно любить.

– Ты хочешь сказать, Грейнджер в меня… влюбилась? – Полный ненависти взгляд Поттера послужил ему ответом. – Мерлин, какая ирония, – слизеринец расхохотался, ничуть не испугавшись кулака, впечатавшегося в стену в миллиметре от его лица. Злоба гриффиндорца была забавной.

– Это не смешно, ты, мерзкий ублюдок!

– Ну-ну, не стоит оскорблять мою мать, Поттер. Я понял твою проблему, но всё ещё нахожусь в недоумении: почему ты ко мне пришёл? Вряд ли чтобы польстить моему самолюбию: любовь грязнокровки – не то, чем стоит гордиться. Ты же не надеешься, что я пылаю к ней какими-то нежными чувствами? Пожалуйста, Поттер, не заставляй меня разочаровываться в твоих умственных способностях ещё больше.

– Просто приди к ней. Так Герми станет легче. Малфой… Пожалуйста. Я правда тебя умоляю, – Гарри внутри весь горел от этих слов, но сказать их – меньшее, что он готов был сделать для подруги. Чёрт, если бы змеёныш приказал целовать ему ботинки, взамен на минутное посещение старостатской спальни, из которой уже неделю не выходила Грейнджер, он бы ни на секунду не задумываясь сделал бы это.

– Что же мне будет за это, золотой мальчик?

– Всё, что пожелаешь.

Дверь хлопнула, оставив Малфоя наедине с собственными мыслями. Грейнджер, надо же. Тощая, низкая Грейнджер, которая, кажется, не догадывается о существовании расчёски. Грейнджер, которая когда-то залепила ему пощёчину. Грейнджер, которая, он был уверен в этом до сегодняшнего дня, была без ума от своего рыжего дружка. Грязнокровка Грейнджер подыхала от любви к нему. Чёрт возьми, мог ли этот день стать ещё интереснее?

***

Гермиона умирала. Она знала об этом уже несколько недель, но мальчики выяснили лишь в прошлый понедельник. Сама виновата. Надо было тщательнее прятать бордовые бутоны роз, выпадающие из её рта после мучительных, раздирающих лёгкие приступов кашля. Сначала она спихивала всё на простуду, после – на бронхит. Попыталась убедить друзей в непонятно откуда взявшейся на седьмом году их дружбы аллергии.

– Ноябрь, Герми, на что у тебя может быть аллергия? – Гарри хмурился. Вид подруги ему совсем не нравился. Кожа её стала бледной, отдавала синевой. Глаза впали, потеряли свой цвет, затемнённые фиолетовыми кругами под ними. Руки дрожали, она вечно куталась в огромные свитера. Носила с собой целые пачки бумажных платочков. Кашляла в них так страшно, что профессора умоляли её сходить к целительнице, а не разносить заразу, но гриффиндорка раз за разом убеждала всех в том, что ничего страшного не происходит.

– Не знаю, Гарри, иногда она появляется просто так… – Очередной спазм помешал ей выдать ещё одну нелепость. Отвернулась, достала платочек, слишком тонкий для того обилия лепестков, что выхаркивало измученное тело вместе с кровью. В этот раз были не лепестки. Целый бутон. Горло будто рвал своими когтями медведь гризли, и Грейнджер поняла, что её розы обросли шипами.

– Что там у тебя, – она не услышала его шагов, поглощённая собственной болью. Слабые пальцы не смогли сжаться в кулак, пряча цветок. Её рот – кровавое месиво. Она сама не человек больше, а горстка кое-как скреплённых скотчем конечностей и внутренних органов, ничего кроме бесконечных страданий не испытывающая. – Какого чёрта? Что это такое? Блять, Герми, что это? – Он отшатнулся, а она улыбнулась. Это случайно вышло: просто представила, какой её сейчас видит лучший друг, и это показалось комичным. Он не испугался Волан-де-Морта, но несколько капель крови из тела подружки, да цветок, означающий вечную страстную любовь, – и храбрый спаситель мира уже трясётся от страха.

Рон прибежал на крик, и на удивление быстро всё понял – миссис Уизли была любительницей красивых, но трагичных историй любви, в коих ханахаки было не такой уж редкой преградой для двух сердец. Он тогда плакал – бедный её Рон. Ничего у них не сложилось, да и не могло, если честно. Он был хорошим. Лучшим человеком в её жизни, вместе с Гарри, конечно. Просто она была больна. Ещё с первого курса, видимо, когда безразличие мальчика с белыми волосами заставляло сердце болеть. А потом его «грязнокровка», и тысяча других оскорблений.

– Почему именно он, Гермиона? – девушка задавала себе этот вопрос много раз, но так и не нашла ответ. Просто вот такая она дефектная. Не способна на нормальные, человеческие чувства. Не способна была с Виктором и с Роном тоже. Она сумасшедшая, она мазохистка. Она столько раз первая высказывала оскорбления, лишь бы заглянуть в серебристые глаза, услышать его голос, лишь бы знать, что хотя бы в эти моменты он о ней, влюблённой дуре, думает.

– Он хороший, Гарри, – это не ложь. Приукрашенная правда. Будто бы кусок чёрствого хлеба залили шоколадной глазурью, сливками и клубничным джемом, а потом украсили мастикой и конфетти. Вкусно? Грейнджер не знала. Она так и не попробовала своё лакомство на вкус.

***

– Зачем? – Длинными фразами девушка говорить не могла. Всю злость от своего унижения уложила во взгляд. Но Поттер был рад и этому. Видеть хоть что-то кроме смирения и боли в ранее полных жизни и смеха глазах подруги было почти подарком.

– А что мне было делать, скажи? Смотреть, как ты задыхаешься, давишься собственной кровью, а потом похоронить тебя в Запретном Лесу и ждать, пока из земли вырастут любимые цветы гадёныша? Это ты мне предлагаешь? Нет, спасибо, я должен попробовать всё.

– Он не любит меня. И не полюбит, – Гермиона заплакала бы от этих слов ещё месяц назад, но болезнь сделала её смиренной. Да и сил на слёзы не осталось. У неё вообще ничего не осталось. Воспоминания, ранее лелеемые, будто дорогие фарфоровые куклы, потеряли всю свою красоту, затасканные до дыр, а после искупались в крови и, наконец, обратились мелкими осколками, добавляющими маленькую, но такую отвратительно-точную толику страданий в её вечный болевой поток. Она сама стала куклой, только не фарфоровой, а тряпичной. Той самой уродиной, на которую никто из детишек не обращает внимание, и которую берут в руки лишь чтобы убрать подальше с глаз.

Она была себе отвратительна. Слаба, больна, не способна ни на что. Живой мертвец. Иногда она думала о том, чтобы покончить со всем этим поскорее. Повеситься на огромном канделябре, обмотав шею кровавой простыней, прекратив мучения. Раньше она варилась в адском котле сама. Сейчас рядом были мальчишки. Видеть отчаяние в их глазах было почти также невыносимо, как безразличие в его.

Гарри ушёл, злой, как чёрт, но уверенный в правильности своего решения. Спорить не было сил, поэтому она откинулась на подушки – мокрые от пота, все в кровоподтёках. Их сменили всего пару часов назад, но болезнь быстро прогрессировала – девушке становилось всё хуже и хуже. Она была благодарна за то, что ей позволили остаться в собственной комнате, а не переместили в негостеприимные и холодные коридоры больницы. Тут она изредка, когда в предрассветные часы, будто боясь солнечного света, боль отступала, всё ещё чувствовала себя обычной студенткой. Приболевшей, да, но просто девочкой, у которой ещё вся жизнь впереди. Способной воплотить в жизнь свои мечты и чаяния профессоров.

Конечно, Макгонагалл знала. Она отправила бы её на операцию мгновенно, если бы Гермиона не была совершеннолетней.

– Что я могу сделать для Вас, мисс Грейнджер? Вы – лучшая моя ученица, и я не хочу Вас терять. Однако если таково ваше решение, что ж… Я сделаю всё, что в моих силах. Прошу Вас, подумайте обо всём ещё раз. Вы так молоды, так талантливы… – Она говорила что-то ещё. Приводила аргументы. Уверяла, что наука без неё, самой талантливой ведьмы столетия, просто не выдержит. Взывала к совести, к чувству долга. Гермионе было всё равно. Хотелось остановить профессора, чтобы она не тратила свои ресурсы зря. Всё уже было решено. Она умрёт, но умрёт человеком, а не бездушной машиной.

– Тук-тук-тук, любимая, – знакомый голос вырвал девушку из воспоминаний. Она покрылась холодным потом, задрожала. Это была галлюцинация, точно. Просто она придумала лишнего из-за антибиотиков, которыми её постоянно накачивали, хотя это и не помогало.

Белобрысая макушка просунулась в дверной проём. Серебряные глаза смотрели прямо на неё. В них – новая эмоция. Не раздражение, не злость. Насмешка и любопытство. Малфой зашёл в её комнату, и поморщился. Пахло кровью, потом и рвотой. Но ещё сильнее – розами.

Гермиона покраснела бы, если бы могла, но её организм просто не способен был отвлекаться на такие бесполезные реакции – все его силы уходили на борьбу за выживание. Он был очень красивым. Ещё красивее, чем она помнила. Неделя без него обернулась адом. Приподнятые уголки тонких губ стали её лифтом назад на землю.