Читаем Агнесса онлайн бесплатно

— Агнесса, твою ж…

— Маму попрошу не трогать!

Молодую женщину можно было назвать миловидной. Если смотреть со спины. И не обращать внимание на бритую налысо голову. И на лицо, искромсанное многочисленными шрамами. В остальном — очень даже ничего. Подтянутая стройная фигурка в облегающем костюме. Высокая грудь. Аппетитная задница, которую Агнесса пристроила на краешек монстрообразного дубового кресла.

— Это да, мама твоя в свое время успела прославиться. Госпожа настоятельница монастыря Карающих Кармелиток. А вот в кого ты пошла?..

— В папу? — женщина изобразила подобие раскаяния, которое совершенно не ощущала.

Про папу мрачный монах решил не вспоминать. Со времен начала Чумной Ереси население уменьшилось вполовину и многих из бывших сограждан приходилось упокаивать огнем и мечом. Иначе тащили заразу куда не попадя и грызли пока еще живых, превратившись в злобную нежить. И папа Агнессы приложил к процессу умелые руки. Можно сказать, вся семейка отжигала так, что вонючий дым клубами по округе.

— Тебя попросили что сделать? Зайти в деревню, проверить крестьян на скверну, в случае проблем позвать подмогу. А ты?.. Деревню спалила, жителей на куски порубила, потом сидела на остатках колокольни и частушки матерные распевала.

— Они были недобрыми. Воды пожалели.

— Воды? — мужик в черной рясе удивился. — Какой воды?

— Ну, как обычно. Подайте напиться, а то такая голодная, что переночевать негде… Но вы, брат Ануфрий, не волнуйтесь. У вас сердце больное. Давление подскочит, опять капли пить… Не было там нормальных. Все обращенные. Вот и пришлось. — Убедившись, что вроде как разговор закончен, Агнесса легко поднялась, прихватила серебряную длинноклювую маску и спросила напоследок: — Значит, я пошла? Вроде все вопросы порешали.

— Спирт верни. Двадцать литров, которые выдавали для лечебных процедур. Раз никого спасать не пришлось, подотчетную вещь надо на склад.

— А спирта нет, — вздохнула женщина, медленно бочком дрейфуя к двери.

— Как это — нет? — не понял монах.

— Совсем нет, брат Ануфрий. Кончился.

Выскочив в коридор, госпожа Чумная Повитуха дождалась, пока в прикрытая дверь перестанет сотрясаться от прилетевших предметов, приоткрыла крохотную щель и выдала напоследок:

— И папу тоже попрошу не… Ой!

Тяжелая глиняная кружка мелькнула над головой и, подобно гранате влепившись в кирпичную стену, рванула россыпью осколков.

Нацепив маску, Агнесса бесшумными шагами заскользила по коридору, поправляя балахон. За десять литров механики обещали стащить с машины епископа запчасти и восстановить потрепанного боевого «коня». Потому что мотаться по округе приходилось много, а ноги не казенные.

Но сначала надо было отработать «обязаловку» — помочь утрамбовать караван переселенцев в обшитые железом вагончики. Как только Братство заканчивало чистить очередной отбитый у нежити город, туда везли желающих вкусить свободную жизнь. Десять лет без налогов, под защитой высоких отремонтированных стен и местного ополчения. И чтобы ненароком какой-нибудь бюргер не обратился в дороге, Чумные Сестры проверяли каждого.

Взбежав на высокий помост, Агнесса взобралась на колоду палача с воткнутым топором и трубно рявкнула:

— Господа смертники, их жены, дети и прочий сброд! Попрошу выстроиться в очередь и приготовить барахло к досмотру! Кто вздумает безобразия нарушать, лично проинспектирую, выдрав кишки через задницу!

В толпе заверещал испуганный ребенок, народ массово начал осенять себя крестным знамением. Убедившись, что переселенцы прониклись, довольная жизнью истребительница нечисти приподняла нос маски, отхлебнула девяносто пятиградусный нектар из фляги и сипло выдохнула:

— Жадина пузатая, только и умеет посуду бить. Нет бы, благодарность выписал. Считай, я за бесплатно уже пятую деревню привожу к порядку, а он только ворчит… В очередь, я сказала, сукины дети! И да поможет нам Бог…

— Брат Димитро, все же с твоими музыкальными вкусами надо что-то делать.

— А что с ними не так? — удивился широкоплечий монах, добыв палочкой еще одну голову мумии из горящего костра и пристроив ее в рядок с тремя другими.

— Я бы поняла еще, если бы ты хоровое церковное пение любил. Чтобы ангелы над головой, чтобы душа мироточила. Ну, или на крайний случай, чтобы про рыцаря, кто полез к любимой в окно и за это был проткнут мечом. А у тебя — то скотты шамкают, то бритты гундосят. И нихрена не понятно.

Димитро решил не возражать. Он вообще не любил спорить. Делал, что считал нужным. Если прилетало за лишнее вольнодумство, то чесал отбитую палкой спину и продолжал. Только чуть-чуть аккуратнее. Чтобы отец-настоятель не видел. А уж с официально отмороженной спорить — глупость. Разве что потроллить чуток:

— То есть, когда у тебя зомби строем по остаткам деревни маршируют и орут «Ундер зольдатен», то это благостно?

— Разумеется, — Агнессу такими глупостями было не пронять. — Наша народная песня, про девушек, кто цветами встречает защитников отечества после возвращения из летних лагерей.

— И всем все понятно, — вздохнул мужчина, вороша палкой остатки туловищ в пылающем огне.

— Конечно все понятно, — кивнула клювастой маской дама, от имени которой вздрагивала половина Священной Римской империи германской нации. Другая половина не вздрагивала, потому как сдохла от чумы, зубов нежити и спасающих душу костров. — Солдаты вернутся домой, переоденутся в партикулярное платье и пойдут в кабак. Ужрутся пива, потом будут гонять блядей по всем публичным домам. Чтобы было весело. Но про это другая песня… Народная, брат Димитро, замечу! Народная песня. А не этот твой хрип.

— Это — гроул, — вздохнул монах, доставая из отощавшего мешка пузатую бутыль. — Темная ты душа, ничего в новых тенденциях музыки не понимаешь.

— Нет, отчего же. Все равно твои любимые мумии и мертвечина только хрипеть может. Но я люблю другое… Так, идиоты. «Аве Мария» знаем? Да? Отлично. На раз-два!

Встав перед четыремя обугленными головами на бревне, Агнесса начала дирижировать, пытаясь воспроизвести знакомые с детства «Ave maria äiti maan lapsien»… Когда нянечка возвращалась после субботнего отдыха, всегда с утра запиралась в келье и трубно выводила «Anna harras mieli joulu puhtain tuo…», периодически икая и крестясь на образа. Папа в это время гонял студиозусов в Университете, мама строила хитровывернутых монахинь в обители. Агнесса же с трудом бродила по дому, сгибаясь под тяжестью кольчуги и волоча за собой огромный меч. Дедушка мечтал о внуке и прикупил у разорившегося соседа кучу разнообразного железа. С внуком не срослось, но внучка игрушки отдавать категорически не хотела, сначала с удовольствием наряжая домашнего волкодава в доспехи, а затем и сама устраивала «крестовый поход» по округе. Соседи в таких случаях спешно прятали кур и говорили детям:

— Не вздумай с придурошной водиться! А то выпорю!

Мальчишки обиженно потирали задницу и соглашались. Чтобы потом втихую удрать на пустырь и там всем вместе в очередной раз устроить «штурм Иерусалима». Хозяин сарая после пятого пожара махнул рукой, хотя малых пороть не перестали. Но устоять перед соблазном потаскать настоящий шлем или потыкать доски копьем — было категорически невозможно.

— Фальшивят, суки, — вздохнула женщина и приподняла подол кроваво-красного балахона. — Придется пробить штрафной… На-а-а!

Первая голова улетела во тьму.

— Агнесса, нам их потом собирать по всей округе, — вздохнул монах, отрываясь от почти пустой бутыли.

— Гончие сбегают, зря их кормлю, что ли?.. Один-ноль. Нападающий проходит защиту, выходит один на один… На-а-а!

Богомерзкое поветрие «пинай мяч» с островов не так давно проникло в местные края, но уже накрепко проросло в местных пустых головах. Правда, игру чуть-чуть модернизировали и разрешили бегать по полю в облегченных доспехах. Еще можно было пихаться, ставить подножки и ходить на таран. Только мячик руками трогать было нельзя. Вратарю — можно. Остальным — под страхом анафемы «куда ты лапы тянешь, болван кривоногий».

Агнессу играть брали редко. И не проблема, что она — женщина. Это другим дамам — только с трибун за родственников болеть. А ей — попробуй запрети, нажалуется Чумным Сестрам и футболистов настрогают тонкими ломтиками. Просто играла Повитуха так, как считала правильным. Продиралась к вратарю через покоцанную защиту, затем сначала пинала по яйцам, а затем забивала гол. Поэтому команда противников сразу требовала компенсацию до начала игры. От таранного удара никакие доспехи толком не спасали.

— Счет три-ноль в мою пользу! — проорала любительница футбола и отправила в полет последнюю голову. — Разгром!.. Эй, Димитро, я не поняла? Ты что, все один вылакал? А мне горло промочить?

С трудом сфокусировав взгляд на красном пятне перед собой, монах неуверенно махнул рукой за спину:

— Там же целая телега и пять бочек!.. Лопнешь, деточка!

— Было пять. С утра. Мы с тобой одну для освящения погоста использовали.

— Но ведь не всю… — мужчина в серой сутане бережно вернул опустевшую бутыль в мешок, потом с легкой долей сомнения уточнил: — Ну не можем мы вдвоем бочку выпить, согласись?..

Подобрав валявшийся рядом кувшин, Агнесса строевым прошагала к телеге и отработанным движением пристроила тару. Выдернула заглушку, принюхалась к запаху. Когда кувшин был почти под горлышко, вернула деревяшку на место и погладила пузатый бок:

— Ну, выпить всю вряд ли, но понадкусать… Так, пора заканчивать с бардаком и можно приступать к ужину. А то мумии прогорят скоро, а тащиться за дровами мне лень… Рэмзи, Цербер! Хватит жопы греть, тащите головы сюда. Фас!

Конечно, двух гигантских угольно-черных доберманов никто из Ада не призывал. В свое время хозяйка подобрала щенков, скуливших рядом с подохшей от голода сукой. Выходила, обучила. И теперь гоняла по мелким поручениям, изредка разрешая порезвиться во время очередной зачистки. Потому что когда в одиночку в келье надираешься спиртным, воняя на всю округу горелой амуницией — за это утром получишь выволочку. А когда делаешь это в компании псов — то вроде как не пьянство, а проповедь и спасение заблудших душ.

Сегодня наводили порядок на заброшенном кладбище. Стоит признать, что вне отбитых у нежити территорий, все кладбища заброшены. Некому ухаживать. А когда за покойниками не присматривают, они начинают вылезать из могил и нарушать установленный порядок. Вот и катались изредка небольшие отряды, пускали «огненного петуха» по округе. Агнессу приглашали редко — не ее калибра шабашка. Но если звали, никогда не отказывалась. Мумифицированные зомби — лапушки. Ходят медленно, бормочут что-то себе под нос и почти не кусаются. Идеальная клиентура.

О том, как это мертвечине получается выводить рулады — женщина особо не задумывалась. Конечно, официально Церковь отрицала магию и валила на происки Падшего. Хотя одновременно с этим пастухи паствы с удовольствием пользовались различного рода омолаживающими элексирами и конским возбудителем. Потому что монастырь — он большой, монашек много, а вечерами скучно. А если кто и забеременел, то исключительно по воле Господа. Непорочное зачатие, книжки читать надо, бестолочи.

— Так, давай еще поворошим чуть-чуть, чтобы угольки наружу. И у меня тут сосиски были. Перченые. Как раз под вино хорошо пойдут.

Вздохнув, Димитро предупредил:

— Я за второй телегой не пойду на ночь глядя. Поэтому давай ограничимся тем, что уже у нас есть.

— Само собой. Продолжение банкета — завтра. Вернемся домой, народ порадуем… Давно голышом псалмы с монастырской стены не орала. Надо будет вспомнить, как оно… Когда солнышко встает, когда роса на каменных стенах. Когда ветерок снежинки несет… И все хором: «Ангелы с высот небесных»…

— «Взял он жилизяку чужолую и…». Что, прямо так по башке и дал?

— Вольдемар, ты же меня знаешь, я никогда не вру. Иногда недоговариваю, чтобы руководство не расстраивать лишний раз, но врать… Пф…

Агнесса сидела на столе, аккуратно передвинув кипу исписанных листов в сторону. С этого угла можно было смотреть в крохотное приоткрытое окно. Смотреть и плеваться жеванной бумажкой через бронзовую трубочку. На плацу как раз капитан наемников драл залетчиков из патруля, поэтому получалось забавно: бумажка щелкала очередного бедолагу в приоткрытую шею, увешанный железом боец дергался, капитан зверел еще больше и голосил не переставая.

И правильно. А то вздумали, заразы, ночами какой-то пропуск требовать. И ворота не открывают, хотя монастырь стоит внутри городских стен и по улицам с заходом солнца обычно дрянь разная не шебуршится. Только изредка дамы с отбитой напрочь лобной костью.

— И что, лом погнулся? — переписчик манускриптов и официальный архивариус с изрядной долей сомнения посмотрел на гостью. В отличие от других Чумных Сестер, почерк Агнессы могла разобрать только она сама — дама, приятная во всех отношениях. Дама, которой надоело плеваться в охрану и теперь Повитуха высматривала подходящую тару, дабы промочить горло. Для хозяина подвального помещения это означало, что читать вслух отчет о проделанной работе Агнесса не будет. Поэтому проще выспросить вежливо ключевые детали, затем перетолмачить условно матерный на более-менее приличный и подшить лист в нужный гроссбух.

— Как иначе. Ты же знаешь этого скифа, он башкой постоянно потолочные балки на прочность проверяет. Ну и поспорил с Германом, что тому поплохеет, если один идиот другому по кумполу железякой даст. Хорошо еще, что боевой молот не взял.

— Лом. Железный. По башке.

— Ага. Герман как раз с выезда вернулся при полном параде. Доспехи, шлем, щит ростовой и меч, который я даже поднять не смогу. Прямо у ворот они с Хельгом и поспорили. Скиф взял лом и как еб…

— Тихо! — не выдержал переписчик. — Агнесса, ты что себе позволяешь? Я хронику пишу, понимаешь? Официальный документ, который потом дети будут читать. А ты — …

— Точно. Извини, забыла, — кокетливо улыбнулась потрошитель нежити, незаметно выливая остатки чая из глиняной кружки за стол. — Тогда ты сам там допиши, как надо… Значит — один как еб! А другой как еб на жопу! А лом — того-самого. В дугу… Крепкие шлемы монастырские кузнецы делают, без дураков.

— И что?

— Ну, Германа потом колодезной водой через полчасика отлили. Еще отец-настоятель пришел. Сначала начал молитву на отпевание читать, а как дурак зашевелился, так плавно перешел к тому, как на всех епитимью наложит.

— Значит, выжил наш рыцарь.

— Что ему сделается? Шлем пока снять не могут. Но у него снизу дверка есть, туда и жрет. Так и ходит, бедолага…

Вздохнув, монах почесал ухо кончиком гусиного пера и дописал на сером листе:

«Чужолую и дорогую, которой шандырахнули по башке рыцаря могутного, и чем жилизяку погнули. Точка».

Присыпав песком чернила, подул сверху для надежности и с подозрением посмотрел, как гостья наливает в пустую кружку темно-бордовый пахучий напиток.

— Подожди. А ты каким боком к этому? Зачем я вообще это писал?