Читаем Агентурный псевдоним Канарис онлайн бесплатно

Когда я встретил Егора Фомича, мне уже шел сорок третий год. Такой возраст, знаете ли… Ни юношеской пустоголовой восторженности, ни розовых очков. Человек к таким годам уже давно определился и со своими целями в жизни и с мировоззрением. Все у человека к этому возрасту по полочкам разложено, все устаканено и взвешено. На все вопросы свое мнение имеется. И, по большому счету, не важно, кто ты есть на пятом десятке. Все определено и решено в любом случае. Будь ты хоть нобелевский лауреат, хоть горький пропойца. Ты уже знаешь, что иной судьбы у тебя не будет. Власть – воры и казнокрады, медицины в стране нет, и не будет, а в космосе мы первые и того уже не отнять.

Вот так и я думал, когда получал задание редактора. Считал себя полноценной личностью с устоявшимися нравственными принципами. В редакции я был на хорошем счету. Как-никак, двадцать лет в обойме. Коллеги постарше меня уважали. Желторотые салаги, которых наша безжалостная педагогическая машина штамповала «под копирку» пачками, побаивались. Мамонтом за глаза называли. А что мне с того? Пусть называют, как хотят, их дело. Главное, что я знаю свое ремесло. Знаю и умею его выполнять.

Петрович, наш главред, вызвал меня в тот день первым. Была у него такая традиция, по очереди вызывать журналистов, да мелко задания нарезать. Смутило лишь одно – первыми всегда вызывали молодых. Самые вкусные задания доставались тем, кто пером хорошо владел и политически подкован был. А тут на те – МЕНЯ вызвали на ковер первым.

«Не за ту ли статью о городецком маньяке?» – Подумал я, направляясь в «крематорий». В кабинете главного редактора никогда не открывались окна, и всегда было накурено так, что хоть топор вешай. Один из пришлых журналистов окрестил как-то сгоряча, да так и прилипло – «крематорий».

– А это ты, Василич? Заходи, садись.

– Утро доброе, Игорь Петрович, – начал было я, но тут же был перебит:

– Ты новости слышал?

– Игорь Петрович, если вы про статью о маньяке, то я своего мнения менять не собираюсь и заднюю давать не планирую. Говнюк-говнюком этот сын прокурора. Пусть, хоть стреляют! Ваши правки…

– Да срать мне на сына прокурора! – грубо оборвал меня редактор. – За самоуправство я тебя уже премии лишил, а дальше, как знаешь. За принципы отвечать надо.

Я немного смутился. Вызвали первым и не ради втыка?

– В таком случае, – признался я, – не понимаю, о чем вы.

Редактор вышколенным движением выбил из пачки сигарету, закурил и жестом подозвал меня к себе:

– Глянь, какая рыба, – почти ласково сказал Петрович, тыкая в экран монитора дымящейся сигаретой.

Я оперся на стол, заваленный газетными обрезками и пеплом, и взглянул в экран. В адресной строке был вбит официальный сайт ФСБ. В первой же новостной вкладке красовался заголовок: «Рассекреченные герои». Редактор кликнул по заголовку, открылось окно, в котором сухим, казенным языком, до предела забитым канцеляризмами, был выложен список имен. Как я понял, бегло изучив документ, наша спецслужба, в честь очередной годовщины победы, решила рассекретить несколько разведчиков, времен Великой Отечественной. Делать вид, будто мне это интересно, я не стал.

– Так. Ну, рассекретили разведчиков. И что с того? Их, поди, уже никого в живых нет.

– Вот этот живой.

Петрович ткнул сигаретой в экран. Пепел замер на имени Макаров Егор Фомич, полковник ГРУ в отставке. Агентурный псевдоним «Канарис». Нахмурив лоб, я принялся штурмовать свои чертоги разума:

– Канарис, Канарис… Стоп! Нет, ну это же не может быть тот самый – Вильгельм Канарис!

– Аааа, старый лис, – хитро прищурился главред, – я знал, что ты тот, кто нужен. Нет, конечно, наш дед не начальник разведки Абвера. Того повесили еще в сорок пятом. Причем свои же. Наш дед, будучи под прикрытием, служил под началом того самого Канариса.

Я присвистнул:

– А ведь Макаров Егор Фомич – реальный Штирлиц.

– Круче. Он служил личным адъютантом у адмирала Канариса с тридцать девятого года.

– Погодите! Не хотите же вы сказать, что Канарис, помимо британской и американской разведок, работал еще и с нашей?

– Я тебе больше скажу, – тыкая окурком в переполненную пепельницу, сказал Петрович, – наш Егор Фомич завербовал эту нацистскую сволочь еще в сорок первом. А с британцами Канарис начал сотрудничать только в сорок третьем. Чуешь, какого полета дед нам попался?

– И вы хотите, чтобы я…

– И я хочу, чтобы наш журнал первым взял интервью у этого Штирлица, – поставил точку главред. – Иди Василич, выполняй!

Из «крематория» я выходил с легким головокружением – не то от никотинового чада, не то от предвкушения интересной работенки. Шутка ли, первым из смертных прикоснуться к живой истории! Да таких ветеранов днем с огнем не сыскать! Большая их часть – тыловики да штабные. Они и под огнем-то никогда не были. Выползают из своих квартир по большим праздникам, а то и раз в год, сплошь увешенные памятными знаками. Не ветераны, а елки новогодние. А тут – офицер Абвера. Семнадцать лет под прикрытием. Самого Гитлера видел, да с прославленным Вильгельмом Канарисом против этого усатого ефрейтора заговор клепал.

– Ну что, голова с плеч? – поучаствовал в моей судьбе наш спортивный обозреватель Дима. Половина сотрудников редакции смотрели на меня. То ли мой задумчивый вид их смутил, то ли столь ранний вызов на ковер.

– Да все нормально, – рассеянно отмахнулся я и поспешил к выходу.

Объясняться и делиться эмоциями не хотелось. Ощущалось нарастающее волнение. Со мной так бывало, только если материал, который мне доставался, действительно щекотал нервы.

Из редакции я направился прямиком в паб. Было у меня в городе одно местечко, где думалось лучше всего. В том баре я ютился и работал уже не первый год. И хозяин, и персонал меня за старожила почитали. А мне действительно было легко и уютно там. Полуподвальное помещение в стиле «айриш-паб», с ориентацией на день святого Патрика, зеленые цвета и трансляции матчей по регби и футболу. Халявный вай-фай, старенький ноутбук, который я для удобства оставлял там же, и пинта ледяного пива, позволяли в любой момент дня и ночи погрузиться в расследование.

Заказав «как обычно» и, получив заказ на подносе, я направился к себе в «конуру» – самый непривлекательный в баре столик на одного. Располагалось мое логово, то ли под сводом фундамента, то ли под замурованным тайным проходом в другое здание – я не вникал. Было там тесно, темно и, как ни странно, для меня уютно.

Ну, наконец! Я снял напряжение тремя большими глотками ледяного пива, осушив ими сразу полбокала. Занюхал все гренкой с чесноком и открыл ноутбук. Уже на первом часе работы меня настигло чувство глубокого разочарования. На этапе сбора информации и сопоставления дат, я понял, что моему ветерану скоро исполняется сто лет в обед. Точнее сто пять лет. Какой же это источник информации? В лучшем случае – кладезь маразма, а в худшем – беспомощный инвалид.

Выпил еще нефильтрованного, решив зайти с другой стороны. Наверняка у такого деда должны быть родственники, которым он мог рассказывать о своих похождениях. Навел справки, облом – родни никакой. Живет один в трешке на Кутузовском. Пользуется услугами социальных работников. Ни в одной ветеранской организации не числится. Нигде не светился, как ветеран, никаких социальных проектов не курирует и не поддерживает. Последние двадцать лет карьеры провел консультантом в разведшколе ГРУ. Одним словом – разведчик.

«Ну, точно, – сделал я вывод,– амеба, которая и из дома-то не выползает больше четверти века. Чем же я тебе так насолил, Петрович?»

Немного раздосадованный, я вышел на морозный воздух перекурить это дело. Пока тлела первая сигарета, думал о нелегкой судьбе старика. Это как же нужно было извернуться, чтобы из простого питерского паренька к двадцати четырем годам превратиться в доверенное лицо одного из первых злодеев третьего рейха? Прокрутил в уме биографию, которая сухими цифрами на ведомственном сайте очертила жизненный путь разведчика. Конечно, мой живой ум обрисовал полученную информацию несколько иначе. Где-то добавил от себя, где-то предположил, а где-то приукрасил.

Макаров Егор Фомич – имя не настоящее. На самом деле он был сыном обрусевшего немца, имевшего в Петрограде до революции несколько доходных домов. Мать – испанская актриса. После февральской и октябрьской революций семья будущего разведчика перебралась на запад бывшей Российской Империи. А в разгар гражданской войны, с приходом интервентов, интернациональная семья перебралась в Германию, попав в программу репатриации. К тому моменту нашему Штирлицу шел уже четырнадцатый год. Он был силен в точных науках. Обожал математику и физику. Бегло говорил на трех языках. Русским и немецким он владел в совершенстве, а испанский изучил благодаря стараниям матушки.

Я сделал подряд две глубокие затяжки. С такими вводными, было сложно стать простым бюргером и довольствоваться обычной работой на заводе. Молодой Ганс Граубер, а именно так звали будущего разведчика, окончив школу, загорается идеей отучиться на морского офицера. Семнадцатилетний парень, буквально, горел мечтой о море. По счастью, в Германии, только что потерпевшей болезненное поражение в Первой Мировой войне, зрели националистические настроения. Страна впадала в депрессию, но в воздухе уже витали агрессивные нотки реваншистов. Их призывы к действию, их громкие голоса и лозунги все чаще долетали до высшего руководства. Президент Гинденбург, идя на поводу у мнения общества и понимая, что поражение еще не конец, приходит к выводу, что в будущих войнах, Германии потребуется сильный флот. Организуются усиленные курсы при рейхсмарине и формируется сложная многолетняя система подготовки будущих немецких офицеров. Именно туда и попадает молодой семнадцатилетний мечтатель Ганс. И именно тогда, судя по рассекреченным данным, наш авантюрист и загорается коммунистическими идеями, попав под влияние, набирающей обороты коммунистической партии Германии. Но, со временем, Ганс Граубер теряет интерес к чуждой идеологии и яростно салютует идеям нацизма.

Я не заметил, как выкурил три подряд сигареты и, изрядно продрогнув, решил все-таки вернуться в свою конуру. Заказав горячего чая, я поймал себя на мысли, что картинка в моей голове окончательно сложилась. То, что Ганс так легко переобулся из коммуниста в нациста, говорит лишь о том, что переобуться ему было приказано. Значит, самого Ганса Граубера завербовали еще в школе мореходства на Балтике. Выходило логично и даже эпично. Получается, преданный идеям коммунизма, Ганс, довольно долго играл роль, преданного идеям нацизма, говнюка. И, похоже, именно в тот момент и состоялась их роковая встреча с адмиралом Вильгельмом Канарисом. А помогло то, что Канарису потребовались моряки, владеющие испанским языком. Совпадение, каких в природе быть не может.

«Это, чистой воды проведение. – Подумал я.»

 Остается лишь узнать, каким образом наш бравый военный, смог втереться в доверие к такому опасному зверю разведки – Канарису.

Данных архива на этот счет не хватало. Там были просто зафиксированы сухие факты, мол, завербовал начальника Абвера и длительное время передавал секретные данные на свою историческую родину.

Что же, придется, видимо, навестить нашего Егора Фомича и расспросить его более подробно. Быть может дед еще в уме и сможет хоть немного приоткрыть завесу тайны. Если он еще в состоянии, хоть что-то приоткрыть.

Домой добирался долго. То ли мысли путанные мешали сосредоточиться на дороге, то ли три пинты пива. В голове постоянно вертелась мысль – «А ведь сейчас таких людей уже не делают!»

Нет, конечно, в нашей жизни тоже есть место героизму. В прессе и по телевизору, бывает, промелькнет коротенькое сообщение или репортаж на эту тему: «Подросток из Ростова на Дону спас сестру из горящего дома», или «Молодой курсант предотвратил ограбление»… Но, то какие-то мелкие герои. И совершают они какие-то мелкие героические поступки. И делают они это довольно редко.

Я шел по зябким вечерним улицам родного города и вглядывался в лица прохожих и гадал, кто из них мог оказаться настоящим героем. Ни в пропойце с помятым лицом, приглядывающимся ко мне из отражения в стекле автомобиля, ни в каком-либо другом человеке, шагающем мне навстречу, я героических ноток не углядывал.

«А, может, просто время не настало?» – Думал я.

А какое время необходимо для героизма? Что нужно увидеть, пережить, прочувствовать такого, чтобы к двадцати с небольшим годам стать тем, кого потомки назовут героем? Или просто достаточно жить в особенное время, в особенном месте, в особенной стране?

– И обязательно в окружении «Особенных людей», – зачем-то вслух добавил я, спугнув кота, прятавшегося под соседской машиной.

Ладно, утро вечера мудренее. Может, на трезвую голову идеи о героизме из народа начнут припекать с новой силой?

Сразу спать я почему-то не лег. Зная точный адрес, в цифровой век раздобыть нужный телефон – не проблема. Вечером, уже из дома, я набрал номер. Трубку сняли на первом же гудке, чем немного меня ошарашили. На другом конце я услышал бодрое:

– Слушаю вас.

Немного поблеяв от неожиданности в трубку, я все же собрался и уточнил:

– Эээээ, добрый вечер. Я могу услышать Егора Фомича? Макарова.

– У аппарата, – уверенно ответил тот же голос, чем окончательно выбил меня из колеи. Не может голос ста пяти летнего старика звучать настолько бодро. Должно быть это его сосед, или социальный работник. Собственно, мне было без разницы с кем именно я «имею честь», лишь бы получить устное согласие на свой визит.

– Еще раз добрый вечер, – придав своему голосу максимальной импозантности, начал я. – Меня зовут Яков Васильевич Зильбер. Я журналист «Голоса Правды».

– Зильбер? Вы по поводу моей рукописи?

– Да, Егор Фомич, – мгновенно сориентировался я, – мне нужно с вами обсудить ряд вопросов. Вы не против личной встречи?