Читаем Агент Омега-корпуса (сборник) онлайн бесплатно

Огромная толпа теснилась в ангаре. Охранники выпускали заключенных по одному, и те брели между двумя рядами конвоиров на другой конец взлетного поля, где их загоняли в космобот. Никто не сопротивлялся, не пытался бежать.

Идущие к космоботу ступали по твердой земле в последний раз. Больше им не суждено было увидеть ни солнце, ни облака. Эти люди преступили закон, поставив себя тем самым вне его, и человечество исторгало их из своей среды.

Бандиты, насильники, убийцы, отпетые негодяи, на чьей совести лежали самые черные грехи и жестокие преступления, неисправимые, отчаянные, злобные, теряющие человеческий облик, они были приговорены к вечному изгнанию.

Космоботы взлетали и садились один за другим, перевозя обитателей ангара в звездолет, лежавший на грузовой орбите. Затем корабль покидал планету и, постепенно разгоняясь до субсветовой скорости, брал курс на звездное скопление в неосвоенной и неизведанной области Галактики. Полетом управлял компьютер. Рубка управления была разгерметизирована, и вход в нее наглухо задраен, чтобы никто из ссыльных не мог взять управление в свои руки и повернуть звездолет вспять. Отторгнутые от человечества, не сумевшие с ним ужиться, пассажиры корабля теперь должны были поневоле поладить друг с другом.

Внутри автоматизированной субсветовой тюрьмы., в тесноте, на скудном пайке из водорослей и синтезированной органике, изгои создавали свое микроскопическое государство со своей иерархией, устоями, понятиями о добре и зле, своей законностью. Выработанный совместно свод регламентации скреплял маленькую общину так же прочно, как стальная обшивка звездолета.

Брошенные в бесконечную звездную яму, изгнанники летели в никуда. Среди них были и женщины — сосланные официально или согласившиеся разделить участь мужей. На корабле рождались дети, никогда не видевшие неба и солнца. Одно поколение сменялось другим, пока звездолет не достигал заложенной в программу полета цели.

Приблизившись к произвольно выбранной звезде, корабль начинал поиск подходящей планеты. Если таковой не оказывалось, компьютер давал команду возобновить полет, и так продолжалось до тех пор, пока автоматы и исследовательские зонды не признавали одну из встреченных планет пригодной для высадки. Тогда баки с горючим для маршевого двигателя отстреливались, и при помощи маневрового двигателя звездолет осуществлял посадку. Когда уровень радиации на почве спадал, шлюз корабля распахивался, наземь опускался трап, и по нему сходили потомки ссыльных преступников. Им предстояло выжить на незнакомой планете.

Не раз и не два отправлялись в глубины космоса звездолеты с преступниками. Их насчитывалось больше двухсот к тому времени, когда все люди до единого наконец осознали, что жестокость никогда не порождает ничего, кроме новой жестокости.

За те релятивистские годы, что изгнанники и их потомство дичали в своих стальных тюрьмах, человечество продвигалось вперед на века. Ведущим принципом жизни стал Принцип Гуманности. Исчезли из обращения деньги, оружие осталось лишь в музеях. Ученые сделали величайшее открытие — агер онтон, иначе называемый сывороткой, — препарат, который увеличил срок человеческой жизни до пяти тысяч галактических микролет и больше.[1]

Второе великое открытие — освоение субпространственных перелетов — раздвинуло границы обитания человека беспредельно. Теперь не ощущалось недостатка ни в жизненном пространстве, ни в людях для его освоения.

И вот когда человечество начало по-хозяйски обживать всю Галактику, то здесь, то там первооткрыватели планет стали находить неизвестные доселе крошечные цивилизации, пребывавшие в состоянии дикости либо полудикости. Попытки установить контакт заканчивались, как правило, трагически.

Так мало-помалу на окраине обитаемой Галактики очертилась запретная для грузовых и пассажирских перевозок область.

Колония..

Прощай, разведка!

Ульс вошел в крошечный гостиничный номер и с треском задвинул дверь.

Прощай, любимое дело, прощай, настоящая жизнь, прощай, друзья до гроба. Все, кранты, был разведчик Ульс, да спекся.

Он сорвал с плеч накидку и швырнул в угол. За ней с грохотом последовали мокрые сапоги. Растянувшись на узком ложе и заломив руки за голову, Ульс уставился в потолок. Всегда его умиляли традиционные голубые потолки в каютах звездолетов и гостиницах космопортов.

Теперь же его подмывало смачно плюнуть в дурацкий лазурный пластик, да, плюнуть, харкнуть от всей души, как сделал бы раздосадованный колонист.

А что остается? Плевать в потолок. Все вторые пилоты только этим и занимаются.

Все, разведка, прощай навеки. Эх, разведка, любил я тебя больше самой жизни. Не думал, не чаял, что придется живым и здоровым уйти во вторые пилоты или таможенные крысы.

Дисквалифицировали.

Да лучше бы меня прирезали тогда на Золотой Канаве или утопили жрецы-сангхли. Лучше бы Ивз оставил меня подыхать от гангрены тогда, в пещере. Эх, Ивз. Ты же меня знаешь как облупленного, ты меня еще сопливым мальцом натаскивал, и, между нами говоря, не всегда по уставу. И ты, ты мне такое устроил! Еще и проголосовал на комиссии вместе со всеми. Да ежели рассуждать так, как тот заморыш, нас обоих надо начисто лишить допуска в колонию. Да что там нас, да что там в колонию — всех разведчиков до единого не выпускать в космос ни за какие коврижки. А повязать им выглаженные слюнявчики, дать цветные кубики и поручить заботам самой кислой из всех старых дев Галактики. Впрочем, вместо старой девы можно использовать Ивза. Тоже сойдет. Эх, был у меня друг, брат, отец и командир, и все это в одном лице называлось Ивз, а теперь я ему руки не подал, и он мне больше не подаст, мы друг другу никто, а я еще и числюсь в команде отставной козы барабанщиком. Это тот, которому сразу после училища присвоили третий класс, потом дали внеочередной второй, а теперь, не дожидаясь стажа в шестьсот микролет, уже хотели давать первый! И надо же, все врачи на всех осмотрах всегда констатировали абсолютную пригодность, а этот докторишка…

Ульс вспомнил унизительный спор в кабинете врача.

— Да вы что, сдурели, док?! — горячился разведчик — Вы что мне лепите 203-ю УРС? Что я вам, труляля негожее?

— Вот вам пожалуйста, — развел руками врач. — Вы уже разговариваете в точности, как ваши подопечные. Рассуждаете почти так же. И не исключено, что вскоре начнете поступать как они.

— Что-о?!

— Всем своим поведением вы только подтверждаете мои выводы. Заметьте, рефлекторно вы сжали кулаки. Полагаю, вы не прочь бьши бы их применить в отношении меня. Вы полностью утратили самообладание. А это уже на грани 203-й статьи устава разведслужбы.

– «На грани»! «На грани»! — Ульс окончательно вышел из себя. — На грани — это еще не статья! Это не есть психологическая непригодность!

— Я поражен, — отчеканил врач. — Я просто поражен вашей необузданностью. Как вы могли столько времени проработать в разведслужбе? Уму непостижимо. Вы поразительно разболтанны. Да еще эта ваша грива, борода…

Разведчик перевел дух. Надо было срочно загладить оплошность.

— Доктор, поймите, — заговорил он гораздо спокойнее. — Работа есть работа. Срывов у меня до сих пор не было и не будет. Когда я на задании — это же совсем другое дело. А бороду я отращиваю для следующего рейда, и волосы — тоже. Это камуфляж, поймите.

— Итак, на карантинной планете вы умеете держать себя в руках. Там — другое дело. А в кабинете врача вы позволяете себе немножко распуститься? Нет, Ульс, ваше поведение слишком красноречиво свидетельствует против вас. Поищите себе другое дело по душе.

Все рухнуло. Ульс понимал, что при таком обороте дела возражать бессмысленно и остается надеяться лишь на чудо, на снисходительность комиссии, на послужной список, на заступничество Ивза. Но он попытался, пусть ценой унижения, как-то исправить ситуацию.

— Доктор, приношу вам свои извинения, — начал он как можно задушевнее. — Вы специалист, вам виднее. Но поймите меня и как человек. Вы же меня рубите под корень. Я разведчик и никем иным быть уже не смогу. Спросите хоть кого в бригаде, спросите Ивза. Они меня знают, они видели меня в деле. Вот вы говорите — найти другую работенку. Не выйдет у меня. Без разведки я ничто, я не выдержу, я тогда точно сойду с катушек, извините за профессиональную терминологию. Вы, конечно, вправе изложить комиссии свое мнение. На то вы и врач, на то и очередное освидетельствование. Я не прошу вас смягчать картину. Но ваш вывод слишком жесток. Доктор, снимите 203-ю статью. Ваш диагноз я учту. Я переломлю себя, я выкарабкаюсь, даю вам слово. Но только дайте мне шанс остаться в разведке.

— Почему вы думаете, что я не советовался с командиром Ивзом?

— Потому что ни один врач до сих пор этого не делал.

— А он, представьте, сам попросил обратить на вас особое внимание. Многое в вашем поведении его настораживало.

Такого удара Ульс не ожидал.

— Ах вот оно что… — только и смог вымолвить он.

— Не смею вас больше задерживать, — холодно бросил врач, поглощенный своими записями.

Если бы Вселенная вывернулась наизнанку и встала кверху дном, если бы колонисты организовали благотворительный базар в пользу нуждающихся разведчиков, а те, в свою очередь, отвергли бы начисто Принцип Гуманности, все равно Ульс не был бы так потрясен, как теперь.

Он хотел немедленно разыскать Ивза и потребовать объяснений. Но потом Ульс понял, что претензий к командиру иметь не может. Дружба дружбой, а служба службой.

Заметил сдвиги в психологии подчиненного — значит, должен посоветоваться с врачом. А будь Ульс предупрежден о грозящем ему диагнозе, уж, конечно, он держался бы настороже.

Медицинское заключение для комиссии вышло роскошное. Тут тебе и признаки жестокости, и неадекватная самооценка, и смещение ценностных ориентации, и перемежающаяся потеря выдержки, и повышенная лабильность, и даже ростки эгоцентризма. Словом, краше в гроб кладут. После такого диагноза третьим помощником на мусоровоз и то возьмут с опаской.

Впрочем, комиссия смилостивилась. Принимая во внимание заслуги и все такое, учитывая то и се, постановили дать 203-ю статью условно, с испытательным сроком в сто пятьдесят гал и временным переводом на работу, не связанную с разведслужбой. Естественно, под неусыпным врачебным контролем. Весьма мягко по сравнению с диагнозом, это уж Ивз постарался, выступая в роли адвоката. Он закопал, он же и выкопал. Настоящий друг, что и говорить.

На выбор предложили две работенки — или в службе досмотра, или пилотом второго класса на грузачах. Такой расклад. Ульс решил пойти в пилоты — все ж таки в космосе, не на одном месте.

Теперь, в гостиничном номере, такая тоска на него навалилась, такая злость обуяла, что хоть криком кричи.

И тогда Ульс решил попробовать излюбленное средство колонистов, чего никогда не позволил бы себе ни на задании, ни в отпуске. Но теперь ему было начхать на все запреты. Он вытащил из-под койки сумку с походным синтезатором, запрограммировал химический состав и концентрацию напитка. В считанные минуты аппарат нацедил стакан прозрачной, остро пахнущей дряни. Ульс проглотил ее залпом, поперхнулся. В глотку словно воткнули рашпиль. От жгучего вкуса и мерзкого запаха его едва не стошнило.

Ну и гадость, подумал он, валясь на койку, чтобы отдышаться.

Вскоре жжение сменилось ровным приятным тлением.

От теплого очага в желудке по телу растекалась истома.

Ожидаемого прилива сил, впрочем, не наступило. Насколько это пойло взвинчивало и веселило колонистов, настолько Ульса оно расслабило и погрузило в черную меланхолию.

На душе у бывшего разведчика стало еще гаже. Вспомнился последний разговор с Ивзом. После комиссии тот сразу подошел к Ульсу и отвел его в сторону.

— Я должен тебе кое в чем признаться, — начал командир. — Видишь ли, это я попросил врача отнестись к тебе с особым вниманием.

— Спасибо, я знаю.

— Тем лучше. Ты хочешь знать, почему я так поступил?

Ульс не ответил.

— Я не ожидал, что дело примет такой оборот.

Командир сделал паузу. Ульс молчал.

— Претензий служебного свойства я к тебе не имел и иметь не мог. Формально ты чист передо мной и перед уставом. Однако есть в тебе нечто такое, что давно меня настораживало. Я поделился своими сомнениями с врачом. И вот что вышло.

— Я не согласен с диагнозом, — процедил Ульс.

— Диагноз — еще полбеды. Врач ведь не знает тебя так хорошо, как я.

Повисло тяжелое молчание.

— Давай выкладывай, — не выдержал Ульс.

— Во-первых, у тебя полностью отсутствует чувство страха. Ты постоянно прешь на рожон. Когда от этого зависит твоя жизнь, это плохо. Но когда — жизнь других, кто тебя страхует или работает в паре с тобой, — это уже хуже некуда.

— Когда это и кого я подставлял вместо себя?! Ивз! Что ты говоришь?

— Ну вот, ты даже не понял, о чем речь.

— Нет, почему же, я прекрасно понял. Но кто меня учил никогда и ничего не бояться? Разве не ты?

— Трусить и испытывать страх — разные вещи. Трусость парализует. А страх помогает оценить опасность. Извини, что приходится тебе втолковывать азбучные истины.

— Так. И по-твоему, из-за этого я не гожусь для разведки?

Ульс начинал медленно закипать. Скажи ему такое человек, ничего не смыслящий в их профессии, он тихо посмеялся бы. Но Ивз…

— Погоди, я еще не все сказал. По части мимикрии тебе нет равных. Ты можешь прикинуться кем угодно, и ни один черт не раскусит, кто ты такой на самом деле. Казалось бы, для разведчика это плюс. Но тут есть одна опасность. Ты перенимаешь не только манеры, но и весь способ поведения, повадку. Всю психологию того, под кого ты в данный момент работаешь. И тогда уже не замечаешь, что роль оседает в тебе как накипь. И чем дальше, тем больше. Ты уже совсем не тот, каким пришел к нам в бригаду. И я не могу поручиться за то, что в будущем…

— Ты хочешь сказать, что я могу стать таким, как они?! Такой же мразью?!

— Ну вот. Об этом я тоже хотел поговорить с тобой. Колонисты вовсе не мразь, Ульс. Ты столько проработал в разведке, но до сих пор их не разглядел, не понял. В тебе нет к ним ни капли сострадания. Ты видишь в них только врагов. А они — люди. Да, они жестоки, порочны, стоят неизмеримо ниже нас по своему нравственному развитию. Но это не их вина. Скорее, наша. Мы до сих пор не сумели ничего для них сделать. Более того, мы опасаемся вступать с ними в контакт. Мы ведем себя как совершенно посторонние наблюдатели. Вот что жутко.

— Что ты говоришь, командир? — ужаснулся Ульс. — Они — люди?! Они же сброд! Отребье! Мусор! Кому их знать, как не тебе?

— А ты никогда не задумывался над тем, что из тебя вышло бы, родись ты в темный век или на колонизированной планете? Не ставил такой мысленный эксперимент?