Читаем Афоризмы онлайн бесплатно

Издание подготовил

Г. С. Слободкин

Всеобщее мерило, которое определяло бы степень чьих-либо заслуг или важность какого-либо исполненного долга и указывало бы всем сословиям значение совершенного дела, явилось бы открытием в морали, достойным Ньютона. Например: муштровать роту перед домом коменданта, безусловно, не так трудно, как подбить пару подметок... И я утверждаю, что скроить платье наверняка трудней, чем быть придворным кавалером. Такую табель о рангах, которая имеется в уме каждого честного человека, я желал бы видеть напечатанной. Но она несомненно стоила бы головы и автору и издателю...

Спор о понятиях «означать» и «быть», причинивший в религии столько бед, был бы, возможно, благотворней, если бы его вели в других областях; ибо всеобщий источник нашего несчастья в том, что мы верим, будто вещи действительно являются тем, чем мы их считаем.

Дурак, воображающий себя князем, отличается от настоящего князя только тем, что первый — князь со знаком минус, а последний — дурак со знаком минус. Если их рассматривать без знаков, то они равны друг другу.

Никакие княжеские милости не определяют достоинства человека. Это вывод, основанный не на единичном факте; ведь правители большей частью дурные люди... — Как может быть в мире сносно? И чему могут помочь всякие руководства по торговому делу, arts de s'enricher par l'agriculture[1], какой толк от отцов семейства[2], если глупец является господином всего и ничего не признает кроме своих глупостей, капризов, шлюх и камердинеров? О, если бы мир однажды проснулся! И пусть даже три миллиона человек кончили бы жизнь на виселице, зато может быть 50—80, миллионов благодаря этому обрели бы счастье! Так рассуждал однажды какой-то парикмахер на постоялом дворе в Ландау[3]. Его сочли (и справедливо) помешанным, схватили, и еще до заключения в тюрьму какой-то унтер-офицер убил его ударом палки. Унтер поплатился головой.

Я разделяю наше население следующим образом: люди без всякого заработка или дохода — бедняки; люди с заработком меньше 500 талеров[4] или с твердым доходом; люди, имеющие свыше 500 талеров; люди, чей доход исчисляется тысячами или люди «видные». Таков естественный порядок четырех классов общества, причем четвертый самый важный. Я заявляю торжественно, что в своих сочинениях никогда ничего не говорил и не замышлял ни против четвертого класса, ни даже против третьего и никогда не скажу и не помыслю ничего такого, что могло бы прийтись не по вкусу этому почтенному классу. Второй класс, как сотоварищей, я заверяю в своей дружбе. Но вот первый класс! Взгляните, это ведь необозримое поле для немецкого сатирика. Бедняков хватает повсюду и они, по-видимому, будут, пока свет стоит.

Что у вас тут? Компас для путешествия по всему свету. Как, в кошельке? Да, здесь пятьдесят луидоров[5] наличными и вексель еще на две-три тысячи.

Он был одет в ливрею голода и нищеты.

У юристов тоже есть своя библия — Corpus juris[6], которая, однако, все еще существует по-латыни: доктор Лютер, как видно, не имел времени перевести ее на немецкий, а евреи — на древнееврейский, потому что она, пожалуй, вдвое толще немецкой библии и напечатана так убористо, особенно примечания, что ее почти невозможно читать без очков. Переплет у нее не черный, а белый, иногда из свиной кожи с медными уголками, так как юристы весьма основательно ее треплют. Лучшие ее издания — те, в которых на титульном листе изображены молитвенно сложенные руки (что это означает, я точно не знаю, но мне кажется, что это должно изображать Справедливость, отправляющую правосудие; или же то, как она молится, потому что вместить туда всю справедливость было невозможно из-за недостатка места). Но помимо этого есть и другое издание (я его видел), на первом листе которого стоит во весь рост Карл VI[7], одетый почти как проректор; почему это так, я понимаю хорошо: так как император после господа бога высшая персона, то ему полагается занимать место перед библией...

Когда вечером 3 июня 1769 г. Венера должна была пройти через солнечный диск, то после предварительных приготовлений ее увидели в положенное время. Когда же 8 июня прусская принцесса должна была проследовать через Геттинген, то ее напрасно ожидали до 12 часов ночи, она появилась лишь 9-го в 10 часов утра.

В мире не все благополучно, потому что людьми еще управляют при помощи мошенничества.

Sa majeste tres Voltairienne[8], король Пруссии.

...Мы не создали даже общенационального проклятия[9] или ругательства. Каждая провинция ругается и проклинает по-своему, или связывает с проклятием и бранью различные понятия, тогда как парижское ругательство вполне понятно не только во Франции, но даже и в Германии... Все, что появляется у нас в настоящее время на подмостках, тоже провинциально; и Вена в столь же малой степени задает тон всей нации, как и Берлин и Лейпциг.

Кулачное право наших предков было далеко не такой страшной вещью, как это стремится представить досужий ум: не исследовав дела, он верит на слово своему предшественнику и списывает у него. Ведь предки наши были при этом связаны законами, которые соблюдались во время земского мира[10]. По их мнению, война была божьим судом или высшим решением для противников, не желавших подчиниться никакому иному судье... И им казалось более разумным, справедливым и христианским, чтобы божьего приговора добивались мечом или копьем отдельные рыцари, нежели чтобы 100 000 человек молили творца стать на сторону того, кто убьет наибольшее число врагов.

Самые низшие унтер-офицеры — самые кичливые.

Он кушал столь основательно, что еда его могла бы стать «хлебом насущным» для сотен людей[11].

Два всадника, сидя на одном коне, дерутся друг с другом — прекрасная аллегория государственного устройства!

Наши предки вполне обоснованно завели определенный порядок, а мы столь же обоснованно упраздняем его.

Разве нет никакой разницы между справедливостью и живодерней?

Они совершают подвиги, а мы переводим рассказы об этом на немецкий язык.

Если бы когда-нибудь в мире начали совершать только необходимые дела, то миллионы умерли бы с голода.

В словах vox populi, vox dei[12] содержится больше мудрости, чем обычно влагают сегодня в четыре слова.

...Я полагаю, что было бы не вредно, если бы каждый крестьянин поучился по меньшей мере с полгода...

Все зло мира часто объясняется неразумным почитанием старых законов, старых обычаев, старой религии.

Если немец изобретет машину, разве кто-нибудь его за это наградит? Уже хорошо, если милостивый камердинер пообещает всеподданнейше показать князю ее модель, которая впоследствии разделит судьбу рождественской игрушки для детей, камердинера. Книги расходятся еще довольно хорошо, но продукты нашей технической мысли мы пока не в состоянии выгодно вывозить за границу.

Если бы когда-нибудь рот захотел есть больше, чем могут заработать голова и руки, то я бы его заткнул, и навеки.

Я убежден из многолетнего опыта, что важнейшие и самые трудные дела в мире, приносящие больше всего пользы обществу, дела, благодаря которым оно живет и существует, совершаются людьми, зарабатывающими от 300 до 800 или 1000 талеров. Для большинства же должностей, дающих от 20 до 100 или от 2000 до 5000, можно было бы вполне успешно после полугодового обучения приспособить любого уличного мальчишку. И, если опыт не удастся, то причину следует искать не в недостатке его знаний, а в неумении скрывать этот недостаток за подобающей миной.

Вот уже двенадцать пасхальных ярмарок я наблюдал молча твое озорство, сластолюбивая, избалованная, неблагодарная родина, и не говорил ни слова! Часто, когда справедливое негодование стучало у меня в том месте, где находится у мужчин pointhonneur[13], я приглушал его, а ведь оно жаждало говорить или писать, чтобы излить свое неистовство против тебя в разоблачениях и брани, и быть может, тем самым сделать меня бессмертным. И когда оно все же стремилось вырваться наружу, я пинал свою собаку, раздавал подзатыльники своим ученикам или же опрокидывал вещи и кромсал все то, чему угрожала виселица[14]. Это я делал целых двенадцать лет, но отныне — ни секунды больше. Весь мир должен теперь знать о твоем гнусном, злорадном отношении к нам, бедным писакам. Я хочу обнародовать это пером и чернилом, и если ты откажешь мне даже в этом материале, я нацарапаю это на стене щипцами для снятия свечного нагара[15]. ...В тот день когда история закроет свои книги, я хотел бы, пожалуй, заглянуть в них на часок, чтобы узнать, есть ли, кроме Германии, еще какая-нибудь страна, так дурно обходившаяся со своими писателями. Думается, едва ли. В Европе, по крайней мере, нет. Тогда мне следовало бы с этим поторопиться, потому что в будущем, когда нас всех отшлифуют до состояния китайцев, это уже, конечно, будет невозможно. После нынешней борьбы из отдельных частей часового механизма возникнут единые политические часы, и полицейские, приходя еженедельно в дом, будут отмеривать чернила наперстком.

Единственный народ, от которого можно ожидать чего-либо подобного, это, пожалуй, новозеландцы и именно потому, что мы в Германии рисуем такие же вертикальные линии, как и они, и потому, что они так же «горды, мужественны и верны», как и мы, немцы[16], и, наконец, потому, что они уже Сейчас (поскольку совершенное отсутствие перьев и чернил не позволяет им ничего иного) пожирают своих противников на ученых и прочих диспутах.

Следует признать, что этот человек прав, но не по тем законам, которым решили повиноваться во всем мире.

...Прошение должно обычно прорвать четыре линии заграждений, прежде чем проситель достигнет желаемой цели. Оно должно быть принято, прочитано, рассмотрено и удовлетворено. Эти линии, согласно правилам истинного фортификационного искусства, должны быть тем неприступней, чем ближе они к конечной цели...

Будьте уверены, я не сегодня утром пришел к этой проблеме... После многократных наблюдений я убедился, наконец, что служба у господ является барщиной, и так называемое сдирание шкуры с крестьян мелкими князьями в Германии опирается в конечном итоге на метафизические хитросплетения[17]... Я поэтому тысячи раз желал, чтобы вместо постепенно выходящих из моды предписаний христианства (которые и без того приносят мало практической пользы), крестьянину лучше бы разъяснялись истинные философские понятия о свободе, и он научился бы понимать: то, что он называет потом, кровью и слезами, вытекает большей частью из ложных умозаключений. На беднягу за его ошибки не следует ныне обижаться, ибо как может тот, кто никогда не видит никаких часов, ни солнечных, ни дорогих механических, знать, идут ли его часы точно. Все жалобы крестьян, опрошенных мною, были основаны на софизме, будто то, что они платят князю, есть часть их собственности, тогда как каждый знает, что любой человек, — исключая больших господ, — за пределами своего тела не владеет ничем. А может быть крестьяне в действительности вовсе не имели того, что имеют? Может быть, то, что они отдают, уже принадлежало князю, прежде чем они это отдали, quod probe notandum[18] и они лишь чистые плательщики долга? А то, что они называют своей собственностью, есть милостиво пожалованные деньги для расплаты, которые в иных местах Германии достигают совершенно незаконным образом пятидесяти процентов.

Быть свободным? Каким образом? Вне закона, вероятно?

...У нас в Германии есть общепринятые молитвы, но ни одного общепризнанного проклятия или ругательства и ни одной виселицы, известной повсюду...

Тогда как в Тайберне[19] вешают все, что в густонаселенном Миддлсексе[20] созрело для виселицы, в Германии есть свои виселицы не только почти в каждой деревне, но и для бюргерства в больших городах, и для каждого сословия — своя собственная. Боюсь, как бы наши крепкие словечки не утратили свою силу для всей страны, так как изобретут семейные ругательства и семейные виселицы.

Заставить папу римского отрастить бороду, разве это значит провести реформу?

Мне хотелось бы только на один день стать королем Пруссии, чтобы задать хорошую трепку берлинцам.

Скажите, есть ли на свете страна, кроме Германии, где задирать нос научаются раньше, чем его прочищать?

У больших господ руки длинные, а у их камердинеров — короткие. Большие господа своими длинными руками причинили ему меньше вреда, чем камердинеры своими короткими.

Мы живем в мире, где один дурак создает много дураков, а один мудрый — очень мало мудрых.

Не все благородия почили благородно и являются в царстве мертвых высокоблагородными усопшими.

Дороги становятся тем шире и красивей, чем ближе подъезжаешь к этому аду (Лондону).

Варварский педантизм, скулящее смирение.

Я полагаю, что источник большинства человеческих бед заключается в пассивности и мягкотелости. Нация, наиболее способная к напряжению сил, являлась всегда и самой свободной и самой счастливой. Пассивность не в состоянии мстить. Она позволяет лишь платить себе за свой позор и величайший гнет.

Обычно говорят, что человек обеспечивает должность, тогда как на самом деле должность обеспечивает человека.

Не (подлежит сомнению, что наше современное благополучие, поскольку оно зависит от достоинств политического устройства, не соответствует прогрессу наших знаний. В чем причина этого? В воспитании индивидов? Безусловно, не только в этом.

Как издеваются над маврами[21], торгующими людьми! Но что более жестоко — продавать их или покупать?

Я не требую пощады, но и того, кто меня несправедливо затронет, не пощажу, кем бы он ни был. Свобода мыслить и писать безнаказанно во имя истины — это преимущество места, где правит Георг[22] и которое благословил Мюнхгаузен[23]. Здесь можно утверждать во всеуслышание: глупец есть глупец, безразлично, влачит ли он цепи, или ему поклоняются.