Читаем Аджимушкай онлайн бесплатно
Николай Иванович Колибуков
Аджимушкай
ТРУДЯЩИМСЯ ГОРОДА-ГЕРОЯ КЕРЧИ
И ВОИНАМ-УЧАСТНИКАМ
ГЕРОИЧЕСКИХ СРАЖЕНИЙ НА КЕРЧЕНСКОМ ПОЛУОСТРОВЕ
Сердечно поздравляю вас с присвоением городу Керчи высокого и почетного звания "Город-герой", награждением орденом Ленина и медалью "Золотая Звезда"!
Величайший героизм и самоотверженность, проявленные Вами в борьбе с фашистскими захватчиками, получили достойную оценку. В этой награде благодарность Родины, партии, правительства и всего советского народа героическим воинам, непосредственным участникам сражений на Крымском полуострове, мужественному подвигу советских, патриотов в Аджимушкайских каменоломнях, веем трудящимся города, проявившим огромную выдержку и стойкость, отдавшим все силы во имя нашей победы.
Желаю Вам, дорогие товарищи, доброго здоровья, личного счастья и успехов в труде на благо нашего социалистического Отечества!
Слава городу-герою Керчи!
Вечная слава героическим защитникам свободы и независимости нашей великой Родины!
Л. БРЕЖНЕВ
x x x
ПИСЬМО МАТЕРИ
В комнате сижу один. Мать ушла на колхозный огород. Скоро вернется. Придет, как всегда, сядет у стола и будет молча перебирать бахрому шали: в это время она думает об отце. Зашумлю - обижается: посмотрит на меня большими темными глазами и упрекнет:
- Быстро ты забываешь отца...
Мне становится обидно: я любил отца и никогда не забуду его. Он испытывал на себе какое-то изобретенное им лекарство, чуть изменил дозировку - и организм не выдержал... Его уважали в станице, но похороны прошли как-то незаметно. Людям было не до врача - в тот день радио сообщило о нападении фашистской Германии на Советский Союз. Мама этого не понимает.
Перед нашим домом здание райвоенкомата. Здесь днем и ночью толчея формируются роты и отправляются на фронт. Мать опасается, что я тоже могу уйти с какой-нибудь частью и ей придется одной остаться со своим горем. Но, дорогая мама, я уже взрослый, перешел на второй курс литфака. О моя умная, трудолюбивая! Как ты этого не поймешь - я не могу остаться дома.
Убираю в комнате, развожу примус, готовлю обед. На это уходит час. Потом подхожу к окну и снова смотрю на людской муравейник. Весь мир представляется горящим факелом... И дым, дым, густой, черный, стелется по земле. Так в воображении рисуется война.
Выхожу на крыльцо. У порога стоит Шапкин. Он одет в красноармейскую форму,
- Захар, ты откуда?
- А-а, признал... Я, брат, теперь боец... С прошлым покончено, отпустили. Не успел порог переступить, как тут же и повестка; явиться на призывной пункт,
Он поднимается по ступенькам, что-то рассказывает о своем скитании, но я слушаю его плохо. Прошлым летом Шапкина судили за какие-то фальшивые документы, по которым он устроился заведующим гастрономическим магазином. Тогда Захар приходил в больницу, упрашивал отца выдать ему справку о том, что у него плохо со здоровьем. Родных у него не было, жил на частной квартире, снимая маленькую комнатушку. Не знаю почему, но Захар часто приводил меня к себе, угощал колбасой. И вдруг узнаю: Шапкин совершил преступление. Я не поверил этому и просил отца помочь Захару. Шапкину нужна была справка, что он нервнобольной. Конечно, отец на это не пошел. Захар был осужден на один год.
- Пришел поблагодарить твоего батюшку... Впрочем, старое вспоминать не время. Тебя-то еще не забирают?
- Сам думаю идти. Здесь формируется часть. Как - возьмут?
Захар окидывает меня взглядом с ног до головы:
- А чего тебе там делать? В первом же бою заскулишь... Я, брат, фронт знаю. На Хасане приходилось ходить врукопашную...
- Ну и что?
- Да ничего.. А ты что, серьезно решил? - вдруг спрашивает он, улыбаясь одними глазами.
- Серьезно.
- Правильно поступаешь. Если бы мне повестки не прислали, я все равно пошел бы. Вон школу видишь? Приходи, там наша рота, вместе будем служить. У нас хороший командир... лейтенант Сомов. Он меня отпустил на два часа. Так что, ты давай. Нынче каждый обязан быть там, лицом к лицу с врагом. - И, сбежав с крыльца, повторяет: - Приходи, приходи, Самбуров, Уж мы им там покажем, как на Россию поднимать руку.
Гляжу ему вслед и думаю: "Вот вам и Шапкин. Молодец!".
Поздно вечером приходит мать. Не раздеваясь, она тихонько садится рядом, прижимает меня к груди.
- О чем думаешь, Коленька?
- Ни о чем, мама.
- Не оставляй меня одну... Я знаю, ты уходить задумал.
- Мама...
- Не обманывай... Все уходят, и ты должен быть там.
У ворот нос к носу столкнулся с часовым,
- Товарищ, мне бы в часть попасть...
- А ты кто? - Голос знакомый: это же Захар!
С радостью отзываюсь:
- Захар, это я, Самбуров!
- Валяй отсюда, чего стоишь, здесь тебе не пункт скорой помощи. - Он освещает меня карманным фонариком. Не узнает, что ли?
- Слышишь, это я, Самбуров.
- Уходи, уходи, нечего тут стоять, - повторяет он.
- Товарищ Шапкин, вы с кем там разговариваете? - спрашивает кто-то издали.
- Да вот тут какой-то рвется в роту.
Слышатся шаги. Передо мной вырастает высокая фигура военного. Глухой щелчок - и пучок света выхватывает меня из темноты.
- Пойдемте.
Входим в помещение. На полу, плотно прижавшись друг к другу, лежат бойцы. Многие в штатском. Из-за стола навстречу нам поднимается огромного роста красноармеец.
- Командир роты не приходил? - спрашивает его высокий, с большими красными звездами на рукавах. "Политрук", - определяю я.
- Был, товарищ Правдив, ушел в штаб, вроде как завтра отправляемся.
- Значит, на фронт желаешь? - спрашивает меня Правдин, потом поворачивается к бойцу. - Как, Кувалдин, возьмем? Паренек вроде подходящий.
- Хрупок больно, - окает красноармеец.
- Оружие знаешь? - продолжает политрук. - Из винтовки стрелял?
Он достает из сумки гранату.
- Разбери. Смелее, капсюля нет... Та-ак, - тянет политрук. - Правильно действуешь. - Он дает мне винтовку и просит назвать основные части. Когда я успешно выдерживаю экзамен, Правдин решает: - Хорошо. Утром получите обмундирование, винтовку. - Он встает, набрасывает на плечи шинель, закуривает:
- Война, братец ты мой, война... Весь народ встает под ружье, произносит политрук и, погасив папиросу, скрывается за дверью.
Спрашиваю Кувалдина, твердо ли решил Правдин зачислить меня в роту. Может, он пошутил?
- Таким делом не шутят... Ложись и отдыхай, - советует Кувалдин и первым опускается на разостланный брезент. Через минуту он спрашивает: Говоришь, в Ростове учился, в пединституте?.. Случаем, Сергеенко Аню не встречал там?
Отвечаю не сразу. В памяти ожил один воскресный день. Редкий лесок. Неожиданно полил дождь. Прижавшись к ветвистому дубу, мы стоим с Аней Сергеенко: этого момента я давно ждал. "Знаешь что, - вдруг осмелел я. Сейчас поцелую". Аня, прикрыв ладонью губы, засмеялась: "Опоздал". И погрозила пальцем: "Я другому отдана и буду век ему верна". - "Кто же он?" Она тряхнула кудрями: "Красноармеец молодой, статный и лихой". Мокрая, с большими лучистыми глазами, она отпрянула в сторону и убежала. Потом почти каждую ночь я видел ее во сне, стоящую под ветвями дуба. Неужели о ней спрашивает Кувалдин?
- Знал. Когда началась война, она оставила институт и поступила на курсы радистов.
- Ты спи, спи, - вдруг заторопил Кувалдин,
- 2
Идем шестой час без отдыха. Ноги и кисти рук отяжелели, словно к ним прицепили свинцовые гири. В горле жжет: возьми глоток воды - и она закипит во рту.
Впереди, метрах в двадцати, - командир и политрук роты. Сомов среднего роста, с выгнутыми ногами, с широкой спиной и короткой шеей, на которой посажена голова с плоским крепким затылком. Политрук очень высокий. Говорят, он попал с Черноморского флота, где был секретарем комсомольской организации корабля. Сомов и Правдин идут не оглядываясь, будто и нет позади них колонны. Но стоит только замедлить движение, они сразу поворачиваются и раздается звенящий голос Сомова:
- Подтянуться!
Рядом со мной шагает Кувалдин. На лице его слой пыли, глаза воспалены, большая кисть крепко сжимает ружейный ремень. Егор с виду тяжел и неповоротлив. Он служит в армии с тридцать девятого года. Родом из Москвы. Когда на второй день там, в школе, разговорились с ним, он признался: "Я-то вначале подумал, что ты из музыкантов. Хрупок больно. А, оказывается, ты Пупкин - генерал Кукушкин".
Бойцы засмеялись. Я тогда не обиделся на этого здоровяка, только подумал: "Война и студента делает солдатом".
Сомов и Правдин останавливаются.
- Прр-и-и-вал!
Падаю на жухлую траву и лежу неподвижно. Гудят ноги, горит спина, натертая вещевым мешком; слышу говор. Потом все пропадает. Просыпаюсь от толчка в бок стоит Правдин.
- Положите ноги выше, быстрее отойдут, - говорит он, чуть склонившись надо мной.
- Студент, литератор, - глядя на меня, говорит Кувалдин. В его чуть припухших губах дымит самокрутка, один глаз прищурен.
Поворачиваюсь на спину и кладу ноги на вещевой мешок.
- Сними сапоги, - советует Егор.
- Правильно, - поддерживает политрук и идет к другим бойцам.
Надо мной висит опрокинутая чаша голубого неба.
В детстве я мечтал стать строителем межпланетного корабля, увлекался литературой о Галактике. Думаю сейчас об этом просто так, лишь бы не лезли в голову мысли о доме. Издали доносятся глухие звуки бомбежки, далеко, почти у самого горизонта, скользят по небу крохотные точки самолетов. Тяжелый молот войны уже который месяц колотит землю.
Над кем-то подшучивает Кувалдин. Ему возражает лихой свистящий голос:
- Списали Чупрахина? Нет, Егор, так обо мне не думай. Просто корабль наш вышел из строя. А куда податься? Вот и пришлось надевать пехотную одежонку... Но ничего, матрос и на земле не потеряется, Так, что ли, философ?
Философом ребята уже успели прозвать Кирилла Беленького за его длинные Речи. Кирилл, до того как попасть в нашу роту, два года служил в кавалерийской дивизии и работал в многотиражной газете корректором. Хотя такой должности в штабе не было, но, по его словам, он чувствовал себя там довольно прочно.
- Так-то оно так, - глубокомысленно отзывается Кирилл. - Но если посмотреть в корень твоего дела, мы увидим прежде всего наличие такой ситуации: с одной стороны, ты человек моря, с другой стороны, - пехотинец...
- А с третьей стороны? - подзадоривает кто-то Беленького.
- Третьей стороны у человека не бывает, - продолжает Кирилл с прежним глубокомыслием. - А почему я говорю так? Почему? - настаивает он.
- Потому что ты философ, - шутит Кувалдин.
- Глупости! - сердится Кирилл.
Поднимаюсь, смотрю на спорщиков. Егор, поджав под себя ноги, жует сухарь, глядя с ухмылкой на рассерженного философа. Третий лежит, из-под расстегнутой гимнастерки виднеется тельняшка. Это и есть Чупрахин, все еще тоскующий по морю, по своему вышедшему из строя кораблю. Рядом с ним Алексей Мухин. Он, как и я, попал в маршевую роту добровольцем. С ним мы сошлись быстро. Алексей сказал мне, что у матери он один. Отец в действующей армии, командует полком.
Мать не отпускала Мухина, и он ушел тайком. Таких в роте много. Мы стараемся быть ближе к кадровым бойцам, считая их опытными и подготовленными людьми.
- Как, по-твоему, Кувалдин, война долго протянется? - Мухин смотрит на Егора, и в его взгляде отражается любовь и доверие к тихому великану.
- Я не генерал. Вот, может, студент ответит, - улыбается одними глазами Кувалдин и начинает протирать винтовку куском суконки, которая хранится у него за голенищем.
- А что тут знать? Конечно, недолго, - отзывается Шапкин, сидящий в стороне возле пулемета.
Егор прищуривает один глаз:
- Ты что же, пророк? - Он аккуратно складывает суконку и прячет ее на прежнее место,
- Пророк не пророк, а соображение имею, - отвечает Захар.
- Говорят, что мы отступаем добровольно, - тенорком произносит Мухин, глядя на Беленького, который почему-то на этот раз молчит.
- Вот заманим в глубь страны, потом трахнем по башке. Стратегия! продолжает Шапкин с видом знатока фронтовых дел. В роте уже все знают, что Захар - участник хасанских боев, и нам нравится его слово "стратегия", хотя никто из нас и не понимает, что оно, в сущности, означает. Только Егор не поддерживает Шапкина:
- Ишь ты, "стратегия"! Слыхал, Чупрахин? - Иван застегивает ворот гимнастерки:
- Слово-то какое - "стратегия"! Ты что, Шапкин, военную академию окончил или без образования морочишь нам головы?
Подсаживается политрук. Он успел побриться, подшить чистый подворотничок. Глядя на него, не скажешь, что мы прошли пятьдесят километров, дыша едкой и густой дорожной пылью. Правдин приказывает позвать к нему всех бойцов: он намерен что-то сообщить нам и, видимо, хорошее. Плотным кольцом окружаем политрука.
- Товарищи! - обращается к нам Правдин. Голос у него чистый, чуть приподнятый. - В Москве, на Красной площади, только что состоялся традиционный парад.
- Как прежде, седьмого ноября? - спрашивает Мухин.
- Да, как прежде, в мирное время.
У Чупрахина загораются глаза, и он, работая локтями, протискивается ближе к Правдину.
- Парад, Егорка.. Слышишь, о чем говорят?
- Тихо!-останавливает его Кувалдин.
- Сталин поздравил народ и Красную Армию с великим праздником, он сказал, что на нас смотрит весь мир как на силу, способную уничтожить грабительские полчища фашистских захватчиков.
В наступившей тишине вдруг раздается басок.
- А чего же город за городом сдаем фрицам? Утром Шапкин сказывал: под Ростовом опять неустойка.
Шапкин нервно дергает плечами, на его сухом, бесцветном лице появляется неестественная улыбка,
- А чего тут объяснять? - спешит он опередить политрука. - Если отошли, значит, так надо. Стратегия, понимаете, - глухо заканчивает он.
- Вот и неверно, - замечает Правдин Шапкину. - Если отошли, значит, на том участке фронта противник оказался сильнее наших войск. Зачем же так просто сдавать территорию врагу? Ведь это не спорт, а война, жестокая, смертельная.
- Значит, он, проклятый, все же сильнее нас, а? - с детской откровенностью спрашивает Мухин.
- Сильнее? - повторяет политрук и, подумав немного, отвечает убежденно: - Нет, товарищи, не сильнее! Враг опытнее нас. Но это только сегодня, завтра уже он не будет таким...
- Да и внезапность на его стороне, - коротко вставляет Кувалдин.
- Вещь серьезная, внезапность-то, - подхватывает Чупрахин. - Я - вот такой пример приведу. У нас в деревне печник жил, Бушуем его прозвали. Здоровенный, что слон. Бывало, выпьет, шумит на всю деревню, а придет домой - бьет жену. Однажды этой бабенке умный человек посоветовал: "Ты, Дарья, хорошенько проучи своего Бушуя". - "Как же я его проучу, - отвечает жена печника. - Он быку шею воротит". А умный человек свое: "А вот так; Переоденься во все мужское - и вечерком из-за угла с поленом". Так и сделала баба-то. Караул кричал. А когда прибежали соседи, разобрались, а перед Бушуем стоит его Дарья. Печник зверем взвыл: хотел жену решить. Соседи не дали, говорят: "После драки кулаками не машут". Вот как получается, если неожиданно напасть, как они на нас, немцы-то. Словно кирпичи на нашу голову свалились.
Просит слово Шапкин, политрук перед выходом назначил его командиром отделения.
- Печник... дурак твой печник, - говорит Захар, отталкивая в сторону Чупрахина. - Бабы испугался. Вот что я скажу: они, германцы, начали войну, а мы ее кончим. Мы - это не Бушуй, разберемся, кто встал против нас. Правильно я говорю? Правильно.
