Читаем А в чаше – яд онлайн бесплатно

За вдохновение и вовлечение в историю Византии я благодарю моих талантливых и замечательных друзей – Дару, Марию и Ивана, без которых не было бы Нины. Спасибо вам за ваши таланты, за энтузиазм, за умение вдохновить, организовать, и за поддержку.

Отдельная благодарность курсу Ирины Гусинской «Как написать книгу – художественная литература» и куратору Ольге Максимовой за науку, за поддержку, за прекрасный круг единомышленников, за новых друзей.

Огромная благодарность моей семье за поддержку и терпение.

Поднявшееся солнце позолотило гавань. Сквозь утренний туман проступили очертания городской стены Константинополя, камни, покрытые соляными разводами, засохшими водорослями, птичьим пометом. Волны, шелестя, едва касались берега, оставляя за собой ошметки пены. Среди больших валунов, на сырой от росы гальке обозначилась маленькая скрюченная фигурка.

––

Утро у Нины началось рано, проснулась она еще до рассвета, пыталась уснуть опять, да не шел сон. Промаявшись так до первых лучей, поднялась, наскоро помолилась. Вышла во внутренний дворик, где были расставлены узкие столы под навесом для сушки корений, сверху натянуты веревки для трав. Надо раскладывать все опять, на ночь она прятала все в дом от ночной росы. Нина достала скатанные рулоны холста, расправила на столах, проверила сколько надо еще сушить лавровый лист и золототысячник, разложила аккуратно. Вдохнула горьковатый запах, пробежалась пальцами по желтым сморщенным цветочкам и вошла обратно в дом, на ходу подбирая свои непослушные кудри и завязывая в платок.

Выпив яблочного настоя с чабрецом и перекусив парой запеченных с вечера яиц, женщина принялась за работу. Солнечный луч уже заглядывал в окошко, переливаясь радугой на склянках и венецианских флаконах, когда за окном раздался шум, быстрые шаги, стук в дверь.

– Случилось что? – всполошилась Нина, по привычке хватая холщовую суму со снадобьями, да набрасывая на голову мафорий1, без которого порядочной женщине на улице показаться нельзя. Распахнула дверь, заслонилаладонью глаза от солнца. Перед ней стоял запыхавшийся молодой стратиот2 из охраны города. Видать всю дорогу от стены бежал.

– Нина-аптекарша, ты? – спросил.

Вглядевшись внимательнее, Нина отметила застывший взгляд и потерянное выражение на лице, и в груди у нее похолодело от неприятного предчувствия.

– Что случилось-то? – выходя торопливо и наскоро запирая аптеку, спросила она.

– Там… мальчик. У стены. Мертвый.

Нина, охнув, на мгновение замерла, повернулась к принесшему страшную весть. Прижала ладонь к губам.

– Мальчик?! – прошептала.

Молодой воин только грустно развел руками, губы его дрогнули, он отвел глаза. Перекрестившись, Нина севшим голосом выдохнула:

– Веди. Да рассказывай подробнее.

– Мальчик, худой, лет десяти. Синий весь какой-то. Вызвали сикофанта3. Он сказал врачеватель тут не поможет. Пусть позовут аптекаря. Декарх4 велел мне тебя привести. Сказал, ты разберешься. – солдат говорил отрывисто, все еще пытаясь отдышаться.

– Мальчик-то чей? – ком в горле мешал говорить. Слова с трудом проталкивались через подрагивающие губы.

– Да вроде подмастерье из кузницы. Руки у него в ожогах, фартук кожаный. Видать послали заказ отнести, а он вот…

– Что сикофант говорит?

– Да ничего такого, что при почтенной женщине повторить можно. Поминает всех, и стражу, и аптекарей, и кузнецов… А мы то чем виноваты? Ночью штормило, ничего не слышно было. А утром… вот…

Пока они дошли, солнце уже пекло немилосердно. Солдат и Нина старались держаться в тени, под портиками домов, что в районе гавани уже встречались все реже. Нина запыхалась, вытирала лоб покрывалом. Жаркая весна в этом году выдалась. Сквозь кожаные домашние сокки5 Нина чувствовала подошвами нагретые камни улицы.

У стены  собралась уже небольшая толпа, кто-то  всхлипывал, говорили вполголоса. От городского рва доносась вонь нечистот. С берега пахло рыбой, гниющими водорослями, оставшимися с зимних штормов. Ноги вязли во влажном песке.

Нина и провожатый подошли ближе, люди начали расступаться перед стратиотом. Он, подойдя к грузному мужчине, склонился:

– Почтенный Никон, я привел аптекаря.

Нина тоже сдержанно поклонилась.

– Господь в помощь, – сказала.

Сикофант повернул к ней бледное лицо с сероватой кожей и набрякшими веками, поморщился и перекрестился:

– Хорошо бы… ты что ль аптекарша?

Нина кивнула.  Сикофант окинул взглядом ее невысокую фигуру. Из-под покрывала, наброшенного на платок, выбился чёрный локон. Под взглядом сикофанта она нервно заправила его обратно. Крупный нос, большие глаза, резкие, как прорезанные на мраморе черты  – типичная гречанка. Чистая, гладкая кожа, хотя и немолода уже, не то 25, не то еще старше. Не привлекательна, и знает об этом, держится строго и скромно, но без подобострастия.

Женщин Никон не жаловал, считал бестолковыми курицами, да видел в них лишь удобное применение в дому и в утехах постельных. А тут пришла – сама себе хозяйка,  ведет себя с достоинством. И все раздражение его от раннего похода к воротам на голодный желудок, на жару, на отравителя, что мальца мучал, обратилось на неё.

Нина торопливо перекрестилась и наклонилась над худеньким тельцем, скрюченным, со сведенными судорогой пальцами рук и ног. Лицо его было прикрыто тряпицей. Отведя грязную ткань в сторону, она неслышно ахнула и зашептала молитву. Пока шептала, да осматривала, да принюхивалась, вплетала слова “лицо синюшное”, “пятна на шее”, “на губах кровь”, “худенький то какой, Господи упокой душу его”, “ мучился, бедный”. Быстро глянула на камни, островками подступающие к городской стене.

Поднявшись с колен и вытерев украдкой слезы, обратилась к сикофанту:

– Я тут помочь не могу, почтенный. Отравили ребенка, нехристи, чтоб им такой же смертью умереть.

– Уж без тебя догадался, что отравили. Чем, рассказывай? Да где этот яд купить можно? – он не отводил глаз от аптекарши.

Понятно к чему разговор, только Нине скрывать нечего.

– У меня такого яда не покупали, – отрезала она, – Кто еще его продает – не знаю, может, и гости заморские привезли. Местные-то законы ведают, нет таких смелых среди аптекарей, чтоб поперек указов идти.

– Да вам, торгашам, законы что птичий свист, лишь бы загребать поболе. Да и откуда ты, женщина, законы знаешь? Вот первая прибежала – видать, хвост горит.

– Да ты же сам за мной послал!

– Я за тобой не посылал, я велел привести аптекаря. А ты кто? Глупая баба, одни притирания да помады на уме. Слыхал я про тебя. Сама небось продала яд кому, да и забыла. Так ведь?! – последнюю фразу он почти выкрикнул, подавшись к Нине. Та отшатнулась.

– Господь с тобой, меня позвали, что ж я, отказываться буду. А позвали меня потому, что аптека моя ближе к гавани. Да декарх меня знает хорошо…

– Ох, молчи лучше. От вас, женщин, один шум и беспокойство. Доложу эпарху, что ты под подозрением большим. Пусть твою аптеку прикроет – меньше хлопот всем будет.

– Да за что жe, уважаемый?! – Нина тоже перешла было на крик. Но под злобным взглядом сикофанта поутихла. Ведь и правда закроют, да в казну заберут – видано ли, чтобы женщина одна торговлю вела. Нина запаниковала:

– Дай я хоть сама поговорю среди аптекарей да врачевателей, узнаю, может, кто спрашивал или покупал…

– Ты-то что узнаешь? – нахмурился сикофант, – Бабьи сплетни одни, так они тут без надобности. Иди уже, я с эпархом6 говорить буду.

– Ой, и где тот эпарх?! – повысила было голос Нина, да, спохватившись, на почтительное обращение опять перешла. – Почивает небось, может, только завтракать собрался. И тебя, уважаемый, дальше порога не пустят. Да отговорятся, чтобы не ходил лишний раз, да из-за нищеброда хороший дом не позорил, – указала рукой в сторону трупа мальчишки.

Сикофант молча царапал что-то на табличке, бормотал небогоугодное себе под нос. Шум прибоя и резкие крики чаек заглушали его слова. Наконец он убрал табличку в суму на поясе, поскреб подстриженную бороду. Нина смиренно наклонила голову, шагнула чуть ближе.

– Дай мне хоть немного времени – за что ж на меня поклеп возводить зря? Я что выясню, все тебе и доложу. Тебе опять же меньше хлопот. Там, где служивого на порог не пустят – я с боковой калитки зайду. Глядишь, и тебе подмогу, и себя оберегу от наветов пустых, – Нина говорила торопливо, заглядывая сикофанту в лицо.

Тот молчал.

– У мальчика ведь мать есть, наверное. Я с ней поговорю, посочувствую, может, она что про душегуба скажет. И с кузнецом. Дай хоть пару деньков, что разузнаю, тебе сразу пошлю весточку.

Он отвернулся, махнул солдатам рукой, чтобы унесли тело. Чуть повернув голову в сторону Нины, процедил тихо:

– После зайду, поговорим. А если что важное узнаешь, найди меня сама. Никоном Хакениосом меня зовут.

Женщина кивнула, повернулась и быстро пошла обратно, склонив голову и сердито шепча что-то.

––

Нина металась по аптеке. Утреннее происшествие никак не шло из головы, все валилось из рук. Подмастерье уже наградила оплеухой, когда подсунулся не вовремя. С трудом взяв себя в руки, села за работу. Обычно ее успокаивало мерное движение пестика при растирании семян лаванды с распаренными овсяными зернами. И нежный запах, поднимающийся от ступки, настраивал на спокойный и благостный лад, уходили тревоги. Так и в этот раз, пока готовила снадобье, пока смешивала с виноградным маслом, растирая, успокоилась немного. Отставила глиняный горшочек в сторону, чтобы настаивался, накрыла промасляной тряпицей.

С мелкими заказами Нина справилась, послала подмастерье разнести их. Закрыв аптеку, она пошла вверх по Мезе7 к пекарне, где хозяйничала статная смешливая Гликерия, давняя ее подруга. Подойдя, облегченно вздохнула, увидев сгорбленную фигуру на скамеечке у входа. Это сидел отец Гликерии, старый Феодор. Сколько лет ему было никто и не помнил. Две старшие его дочки уже своих детей растят да живут далеко.

Гликерия была его третьей дочкой, от второй жены. Мать Гликерии была сильно моложе мужа, да родами потом умерла, успев еще дать жизнь сыну. Тот тоже на этом свете надолго не задержался, утонув, будучи еще мальцом. Каждая семья в большом городе родных и любимых теряла, не обошла судьба и Феодора.

Пекарня его была известна с незапамятных времен. Горожане приходили к Феодору за пышными лепешками, за самыми нежными милопитакья8, за тающими во рту лукумадесами9, а уж за византийскими рогаликами из многослойного теста присылали из самых богатых домов. Здесь выпекали ароматный хлеб силигнитис из лучшей муки, для богачей, а для горожан победнее – сеидалитис, что из муки попроще.

Феодор передал все дела младшей дочери, только с гильдией и эпархом сам договаривался. Красавица Гликерия в положенные пятнадцать лет замуж вышла за хорошего человека, хоть и приезжего. И дела они вели дружно да умело. И с купцами договориться выгодно могли, и таверну при пекарне завели небольшую, где можно было свежим хлебом перекусить и недорогим вином запить. Все у них ладилось. Да в праздник возвращался муж ее с ипподрома, а выпившие патрикии на колеснице решили по Мезе прокатиться. И лошадьми многих прохожих потоптали. Погиб и он под колесами пьяных богачей. Претор тех патрициев из города изгнал, да сперва заставил выплатить семьям убитых по десять золотых солидов10. Так и остались Гликерия одна с батюшкой.

Отца своего Гликерия обожала, заботилась, как о маленьком ребенке. Он тоже в дочери души не чаял. Соседи его уважали, увидев старика, кланялись, подходили за советом, присаживались рядом, разговаривая. Нина тоже любила с ним беседовать, опять же совет выслушать, просто на судьбу пожаловаться, а то иногда и помолчать, душой отдыхая.

И в этот раз, увидев его на улице под портиком, обрадовалась. Достала из сумы припасенную мазь для суставов, что очень беспокоили старика, особенно по весне. Подойдя, поклонилась, спросила разрешения присесть. Тот, оторвав глаза от деревянной чаши, по краю которой вырезал узор, ласково улыбнулся, по-стариковски щурясь:

– Садись Нина, рассказывай. Что случилось, зачем к стене бегала поутру.

Нина только головой покачала, не особо удивляясь. Старец знал все, что происходило в городе. Какие птицы ему вести приносили, как он про все важное узнавал – непонятно. Но люди говорили, Феодор все знает, а что не знает, то и неважно, или знать не положено. Разговаривал Феодор со всеми, да со всеми по-разному. С кем-то ласково, с другими строго, с кем-то жалостливо, как чувствовал что каждому надо от него услышать. И всем помогал. То матери, заполошно бегавшей по улицам в поисках оболтуса сынишки, скажет, чтоб поискала через две улицы у торговца сладостями. То девушку, которую обидел жених, успокоит, что завтра все уладится. То купцу, что не знает, можно ли доверить часть товара партнеру, подскажет, как быть. И находился сорванец, и приходил на следующий день раскаявшийся жених, а купец присылал Феодору кувшин вина в подарок, за то, что уберег от убытку.

Вот и сейчас, Нина и рассказать не успела, а он неспешно сказал:

– Думаешь, убили его? Не могло быть, что сам что-то съел?