Читаем 812c16bc4d48fdee984253428f1a0f6d онлайн бесплатно
КНИГА II
ГЛАВА XVII
Тюрьма - для Оскара Уайльда, английская тюрьма с ее скудной скверной пищей и убивающей душу рутиной для этого дружелюбного, веселого, красноречивого, изнеженного сибарита. Это - поистине испытание огнем. Что будет с ним после каторжных работ и заключения в одиночной камере?
Существует два способа принятия тюрьмы, так же, как принятия большинства вещей в этом мире, а между этими двумя крайностями - мириады вариаций: победит ли тюрьма Оскара, сломают ли его муки совести, позволит ли он ненависти отравить его душу, или же наоборот - он победит тюрьму, завладеет ею и использует в своих целях? Что победит - молот или наковальня?
Победа - это добродетель, она оправдана самой своей сутью, словно солнечный свет, а поражение несет в себе свое собственное осуждение. Но все мы попробовали на вкус горькую воду поражения, Шекспир говорит нам, что лишь «безграничная добродетель» может пройти по жизни победоносным шествием, а мы, простые смертные, не наделены безграничной добродетелью. Мириады превратностей в борьбе нащупывают наши слабости, проверяют нашу силу. Каждая победа показывает нам новую высоту, на которую еще сложнее взобраться, еще более крутую вершину божественных трудностей - таково вознаграждение за победу: она дарует герою всё новые поля битв, нет ему отдохновения по сию сторону могильной плиты.
А что же поражение? Что за сладость таится в ее горечи? Могу ответить: поражение - наша великая школа, наказание учит состраданию, так же, как страдания учат сочувствию. В поражении храбрые души учатся взаимодействию с другими людьми, испытуют свою дущу и ищут причину падения в своих собственных слабостях, никогда больше не берутся судить, а тем более - осуждать ближнего. Но, в конце концов, никто не может причинить нам столь много боли, сколь мы сами: тюрьма, каторжный труд и людская ненависть - что нам всё это, если мы становимся мудрее, добрее, подлиннее?
Охватывала ли вас скорбь после потакания своим прихотям и сладкой жизни? Много месяцев окружающие будут делать всё для того, чтобы вы плохо питались и лежали на жестких нарах. Вы не уважали окружающих? Вот люди не будут выказывать вам никакого уважения. Вы не переживали из-за чужих страданий? Вот вы будете мучиться, и никто не увидит ваши мучения: тюремщики и надзиратели, темные камеры станут вам наукой. Так что благодарите свою счастливую звезду за получаемый ежедневно опыт, потому что, когда вы усвоите урок и начнете применять его на практике, тюрьма превратится в убежище отшельника, каземат превратится в ваш дом, прогорклая баланда будет сладка на ваших устах, вы забудетесь на дощатых нарах сном без сновидений, словно малое дитя.
А если вы - художник, тюрьма станет для вас даже еще чем-то большим: невероятным опытом для жизни и романов, который дается лишь избранным. Как вы этим опытом воспользуетесь? Это - вопрос к вам. Это - прекрасная возможность. По правде говоря, тюрьма просторнее, чем дворец, богаче, а для нежной души это - гораздо более редкий опыт. Возблагодарите же духа, который направляет людей к этому божественному шансу, дарованному вам: отныне тюрьма станет вашей вотчиной, в грядущей памяти людей тюрьма будет неразрывно связана с вами. Остальные могут демонстрировать, что дарует человеку хорошая жизнь, а вы продемонстрируете, что с человеком могут сделать страдания, холодные и полные сожалений часы бессонницы и одиночества, горя и мучений. Другие будут преподавать уроки радости, а вся огромная преисподняя жалости, боли, страха, отвращения и несправедливости станет вашим королевством. Люди закрыли вас тьмой, словно занавесом, окутали вас самой темной ночью, но так ваш внутренний свет будет сиять лишь еще ярче. Конечно, при условии, что этот свет не погасили навеки.
Молот или наковальня? Как Оскар Уайльд примет наказание?
Мы не знали об этом несколько месяцев. Но он был по натуре художником, поэтому у нас оставался лучик надежды. Нам эта надежда была нужна. Снаружи сначала царил холод ненависти и презрения. Само упоминание его имени встречали отвращением или ледяным молчанием.
Один эпизод скажет о всеобщих настроениях больше, чем многие страницы инвектив или разъяснений. На следующий день после оглашения приговора Оскару мистер Чарльз Брукфилд, который, следует помнить, собрал свидетелей, что позволило лорду Куинсберри «обосновать» свои обвинения, при помощи мистера Чарльза Хоутрея, актера, устроил обед в честь лорда Куинсберри, чтобы отпраздновать триумф. На банкет пришли сорок англичан высокого социального статуса, пришли, чтобы отпраздновать крах и унижение гения.
Но остались еще в Англии настоящие люди - благородные, великодушные сердца. Помню ланч у миссис Джойн - кто-то сказал, что Уайльд наконец-то наслаждается своей пустыней, еще кто-то выразил сожаление из-за того, что наказание - слишком слабое, третий с видом знатока тонко и со спокойным самодовольством намекнул, что после двухлетнего заключения с каторжными работами человек обычно умирает или сходит с ума: оказывается, половина не выдерживает. Это во всех смыслах ужаснее, чем пять лет каторжных работ. «Понимаете, истощение и изоляция сломает и самого сильного из людей. Думаю, для нашего тщеславного говоруна этого будет достаточно». Мисс Мадлен Стэнли (сейчас - леди Мидлтон) сидела рядом со мной, ее утонченное чувствительное лицо омрачила печаль. Я не смог сдержаться, меня словно стегнули кнутом.
- Должно быть, так говорили в Иерусалиме после мировой трагедии, - заметил я.
- Вы ведь были его близким другом, не так ли? - многозначительно спросил деликатный гость.
- Другом и почитателем, - ответил я. - И навсегда им останусь.
За столом воцарилось ледяное молчание, а деликатный гость улыбнулся с осуждающим презрением и предложил соседу виноград, но тут ко мне пришли на помощь. Леди Дороти Невилл сидела немного дальше за столом, она не слышала разговор, но уловила тон беседы и догадалась об остальном.
- Вы говорите об Оскаре Уайльде? - воскликнула она. - Я очень рада, что вы назвали себя его другом. Я - тоже его друг, и всегда буду гордиться знакомством с этим самым блестящим и обаятельнейшим из людей.
- Леди Дороти, я хочу устроить обед в его честь, когда он выйдет из тюрьмы, - сказал я.
- Надеюсь, вы меня пригласите, - смело ответила леди Невилл. - Я с радостью приду. Я всегда восхищалась и любила его, мне ужасно его жаль.
Деликатный гость ловко сменил тему разговора, потом принесли кофе, и мисс Стэнли сказала мне:
- Жаль, что я не была с ним знакома: должно быть, он был очень хорошим человеком, если у него такие друзья.
- Во всяком случае, он был невероятно обаятелен, - ответил я, - а среди мужчин это встречается намного реже, чем хороший характер.
Первые новости. пришедшие к нам из тюрьмы, были не совсем плохи. Оскар упал и находился в больнице, но уже выздоравливал. Храбрый Стюарт Хедлэм, который внес за Оскара часть залога, проведал его в тюрьме - Стюарт Хедлэм, который, будучи английским священником, о диво дивное, при этом был истинным христианином. Немного позже мы узнали, что Шерард проведал Оскара в тюрьме и уговорил его помириться с женой. Миссис Уайльд была очень добра, она пришла в тюрьму и, несомненно, утешила Оскара. Всё это вселяло надежду...
Много месяцев все мои мысли были посвящены ситуации в Южной Африке.
В начале января 1896-го года приехал Джейсон Рэйд, и я уплыл в Южную Африку. Мне заказали материалы для «
Немного похзже, после перевода в Рэдингскую тюрьму, начали просачиваться дурные вести. Оскар был сломлен, его наказывали и преследовали. Его друзья приходили ко мне, спрашивали, можно ли что-нибудь сделать? Как всегда, вся моя надежда была на вышестоящие инстанции. Сэр Ивлин Рагллс Брайс возглавлял Тюремную комиссию - это был самый могущественный человек после министра внутренних дел, официальное лицо, пребывающее в тени парламентских говорящих голов, тот, кто всё знал и действовал за спиной людей, произносящих речи. Я сел и написал ему письмо с просьбой об интервью: по возвращении я нашел вежливую записку, в которой мне назначили встречу.
Я рассказал ему то, что узнал об Оскаре: его здоровье ухудшается, разум его покидает. Подчеркнул, как было бы ужасно превратить тюрьму в камеру пыток. К моему величайшему удивлению, сэр Рагглс Брайс со мной согласился, даже признал, что к исключительному человеку должно быть исключительное отношение, никаких признаков педантизма - хорошие мозги, доброе сердце. Он зашел даже настолько далеко, что сказал, что к Оскару Уайльду необходимо относиться со всем возможным уважением, и тюремные правила, применяемые по отношению к нему с невероятной жестокостью, необходимо смягчить, насколько это возможно. Он признал, что Оскара наказали намного более жестоко, чем могли бы наказать обычного преступника, и выразил исключительное восхищение его блестящими талантами.
- Невероятно жаль, - сказал он, - что Уайльд вообще попал в тюрьму. Невероятно жаль.
Я ломился в открытую дверь: с момента вынесения приговора прошел почти год, было время для размышлений. Но всё же отношение сэра Рагглса Брайса было исключением - он был полон сочувствия и благородных мыслей, еще один истинный англичанин в руководстве страны. Этот факт меня невероятно утешал и внушал надежду.
В письме я написал, что необходимо незамедлительно что-то сделать, чтобы придать Оскару смелости и подарить надежду. Нельзя допустить, чтобы его убили или ввергли в отчаяние.
В конце нашего разговора сэр Рагглс Брайс спросил, не хочу ли я поехать в Рэдингскую тюрьму, чтобы написать отчет об условиях заключения Оскара Уайльда и включить в него предложения, которые придут мне в голову. Он не знал, можно ли это организовать, но встретится с министром иностранных дел и порекомендует такое решение, если я желаю туда поехать. Через два-три дня я получил от него письмо, в котором он назначил мне новую встречу, я снова пошел к нему. Он принял меня с очаровательным добродушием. Министр иностранных дел будет рад, если я поеду в Рэдингскую тюрьму и напишу отчет о состоянии Оскара Уайльда.
- Все, - сказал сэр Рагглс Брайс, - говорят о его чудесных талантах с радостью и восхищением. Министр иностранных дел считает, что, если Уайльд действительно пострадает от тюремных порядков, это станет величайшей потерей для английской литературы. Вот вам разрешение встретиться с ним наедине, записка к смотрителю тюрьмы и запрос на предоставление вам всей требуемой информации.
Я утратил дар речи, мог лишь молча пожимать ему руку.
Англия - страна аномалий! Судья Верховного суда - самоуверенный фанатик, копошащийся в тлене, а высокопоставленный чиновник, отвечающий за состояние тюрем - человек высокой культуры и широких взглядов, смелый и благородный.
Я приехал в Рэдингскую тюрьму и передал письмо. Меня встретил начальник тюрьмы, он приказал препроводить Оскара Уайльда в комнату, где мы с ним сможем поговорить наедине. Я не могу пересказать свой разговор с начальникоа тюрьмы или врачом - это могут счесть нарушением конфиденциальности. Кроме того, подобные разговоры обычно - очень личные: некоторые люди пробуждают в нас самое лучшее, другие - самое худшее. Сам того не желая, я мог разбудить скрытые чувства. Могу лишь сказать, что тогда я впервые узнал в полной мере ужасное значение слов «бесчеловечное отношение к человеку».
Через пятнадцать минут меня отвели в пустую комнату, в которой уже стоял Оскар Уайльд возле пустого стола из сосновых досок. Охранник, который пришел с ним, оставил нас наедине. Мы пожали друг другу руки и сели друг напротив друга. Он очень сильно изменился. Очень постарел, в черных волосах появилась седина, особенно - на лбу и за ушами. Очень похудел - потерял минимум тридцать пять фунтов, возможно, даже сорок или того больше. Но в целом физическое его состояние казалось лучше, чем было до тюремного заключения: ясные глаза горели, овал лица больше не тонул в жире, голос звенел музыкальным колокольчиком, я подумал, что организм его работает лучше, но на неподвижном лице лежал отпечаток нервной угнетенности и тревоги.
- Ты ведь знаешь, как я рад тебя видеть, сердечно рад увидеть, что ты так хорошо выглядишь, - начал я, - но расскажи мне поскорее, на что ты жалуешься, чего бы тебе хотелось - возможно, я смогу тебе помочь.
Оскар долго молчал - он утратил надежду, был слишком напуган.
- Список моих скорбей, - сказал он, - был бы бесконечным. Самое плохое, что меня постоянно наказывают ни за что: этот тюремщик любит наказывать, он наказывает меня, отнимая мои книги. Это ужасно - позволять разуму перемалывать самого себя в жерновах угрызений совести и сожалений без какого-либо утешения, с книгами моя жизнь была бы виносима - любая жизнь, - с грустью добавил Оскар.
- Значит, жизнь тяжелая. Расскажи мне о ней.
- Не хотелось бы об этом говорить, - сказал Оскар. - Это всё - так ужасно, уродливо и болезненно, я бы предпочел об этом не думать, - и в отчаянии отвернулся.
- Ты должен мне рассказать, иначе я не смогу тебе помочь.
Постепенно я вытянул из него признания.
- Сначала это было дьявольским кошмаром, ужаснее всего, что я мог бы себе представить: в первый вечер они меня заставили раздеться перед ними, залезть в какую-то грязную воду, которую назвали ванной, вытереться влажной коричневой тряпкой и надеть эту позорную робу. Камера была ужасная - я в ней едва мог дышать, желудок выворачивало - запаха и вида этой камеры было довольно, я ничего не ел много дней. Не мог проглотить даже кусочек хлеба, а вся остальная еда была несъедобна, я лежал на так называемой кровати и всю ночь дрожал... Пожалуйста, не проси меня об этом рассказывать. Слова не в силах передать, как копились мириады неудобств, жестокое обращение и медленное истощение. Уверен, на моем лице, словно на лице Данте, было написано, что я пребываю в Аду. Но вот Данте и представить себе не мог тот Ад, каковым является английская тюрьма: в его последнем круге люди могли двигаться, видели друг друга и слышали стенания друг друга, там были какие-то изменения, какая-то человеческая общность в страданиях...
- Когда ты начал есть? - спросил я.
