Читаем 2d2c48d86cc31bb1fa244a5c4f6d3a85 онлайн бесплатно
2d2c48d86cc31bb1fa244a5c4f6d3a85
Проза / Современная русская и зарубежная проза / Самиздат, сетевая литератураНаказание для Мерилин,
или История одной депрессии
Александр Эткинд. Содом и психея
Видит Сталин: в углу сидит Ленин и целуется с Мерилин Монро.
«Вот наказание, которое мне по вкусу», – говорит он Сатане.
«Но это наказание для Мерилин», – отвечает Сатана.
Сколько вам твердить: в человеке все должно быть прекрасно! И душа, и тело, и облачение, а не только член, извините за выражение. (А то многие только этим и гордятся, если еще хоть оно в порядке). А у настоящего мужчины должно быть и в голове, и в кармане, и в штанах «дубликат бесценного груза». И это уже не по А.П.Чехову, царствие ему небесное (частенько, кстати, теперь его вспоминаем, то ли в альтернативном исследовании Б.Штерна-Моэма «Второе июля четвертого года», то ли в рассказе малознакомого еще Б.Фалькова «Ракоход», – но вот Чехов недопил шампанского и умер, а сейчас – цитирую по Алконосту: «В человеке все должно быть прекрасно!»).
* * *
Первый опыт... был просто отвратителен. Но мне было только семнадцать. Вполне достаточно, чтобы к восемнадцати годам уже не питать никаких иллюзий относительно существ противоположного пола. Но вот когда окончательно разуверилась – потеряла невинность. С тех пор мой опыт мне просто опротивел. Но я до сих пор шлю ему поздравительные открытки.
Пылкости моих чувств хватает на год-два, потом огонь постепенно угасает, и я подумываю о новом объекте... Между прочим, мне сугубо фиолетово, «что скажет Марья Алексевна». Пишу я для души – просто помечтать хочется. Луч солнца для меня много значит, если скользнет по светлым кудрям Моего. Мысленно я всегда уже с ним переспала. Какие сладкие грезы! (А по натуре большинство из них – личности амбивалентные.)
Это потому, что женщина я – темпераментная и в меру эмансипированная.
* * *
Только не пишите потом и не говорите, что она, «в меру своей начитанности», имитировала чей-то стиль, будь то Генри Миллер, Луи Селин, Жан Жене... или, ах, ну да, Франц Кафка, Михаил Булгаков, М.Ю.Лермонтов... вообще, кто бы то ни был... Хватит, позвольте мне быть собой. Они все замечательные ребята. Настоящие писатели! Но при чем здесь я? Позвольте остаться наедине с собственной «псевдоневрастенией» – я запру ее в стол, а публика все же узнает об этих происшествиях... Не навсегда ведь – в стол. До ближайшего спонсора. Как-то одна дама на розничной книжной ярмарке в Украинском доме рекламировала свой толстый новый роман так: «Это «Мастер и Маргарита», только еще и с эротикой...».
Никогда не будет второго «Мастера и Маргариты», и даже эротики там никакой... Просто (ура!) наконец-то и у нас стали появляться «коммерческие» романы.
А еще говорят, любовь... Он въезжал в нее на своей «формообразующей доминанте». Провинциальный журналист, возомнивший себя поэтом, романтиком и мазохистом нашего времени. Некоторые поэты влюбляются прямо-таки с первого взгляда. И наживают грыжу, нося Музу на руках. А сверху накрапывает мелкий январский дождик, а под ногами размазывается грязная жижица. И если много болтать на сыром воздухе, то к вечеру запершит в горле.
Я мысленно взвешиваю его любовь на одной чаше весов, любовь, не дающую перевесить словесной ценности его стихов. Но весы, колеблемые ветром, переворачиваются, и я понимаю, что все это мне только снится.
Но я раздвигаю руками покровы сна, и из-под полуопущенных век замечаю его милую улыбку и бараньи близорукие глаза под стеклами очков... И я понимаю, что от судьбы не уйти, и этот человек в душе – поэт. (А что же я вам говорила.) И этот человек меня любит. (А разве это не смешно?) И что этот человек меня не обманет, что я гляжу на него с умилением. (А в мыслях – забавляюсь.)
Нет, это не «нареченный», это всего лишь претендент на мою маленькую ручку с поразительно тонкими пальцами.
Во мне есть что-то от верной Пенелопы, но, в отличие от нее, я не распарываю по ночам ткань, а вышиваю, вышиваю, вышиваю свое гордое безумие. (Он не уважает меня, он бешеный, он ревнивый, заточит в клетку, даже если «золотую», а мне до лампочки его «шиза».)
Я люблю смотреться в зеркало и видеть при этом весь мир в причудливых образах. Мне надо было родиться в день весеннего карнавала. Я бы превратилась в томную фею лени, и голову мою венчал бы высокий готический энэн, окутанный тончайшим муслином.
Он не знает меня, он мне не верит, он постоянно сомневается в искренности моих слов. О, почему поэт не может ошибиться? Потому что все поэты немножко подонки. Сначала они ползают у ваших ног, а потом перерождаются в великих хамов, коими так богата нынче левобережная Византия.
Где мы только не бродили, ждали каждого звонка, сомневались и любили только собственное «я».
Его провинциализм глубоко укоренился в самой личности. Он позволяет себе повышать голос в беседе с приятельницами, у него весьма посредственное восприятие, он внутренне закрепощен и подчиняется общественным вкусам и мнениям. Его «постмодернистские приколы», то бишь желание «порисоваться» оригинальностью не пахнут.
Будем надеяться, что редактируемый им печатный орган, не произведя особого фурора в общественно-литературной жизни города, все же отличится разумным подбором произведений, не напоминая об узком кругозоре его редактора.
Перед моими глазами маячит видение: толстый журнал с белой глянцевой обложкой, на которой черными жирными буквами сияет название – «Византийский хам» (новый литературный журнал: публикует материалы на русском, украинском, белорусском, старославянском, польском, болгарском и удмуртском языках). Остается место и для сербохорватского конфликта.
* * *
Ты можешь не расставаться со мной до полуночи, а после – не провожать домой. Я понимаю твои проблемы, но ты делаешь из мухи слона. Твое «богатое» воображение не подкреплено фактами.
В душе ты просто не хочешь ничего менять, и в то же время, желаешь владеть моими помыслами.
Так ты уверяешь, что не читал «Дневник обольстителя» Серена Кьеркегора. По-видимому, в этом нет нужды.
Люди так не хотят расставаться со своим детством, им бы гонять футбол во дворе, висеть на деревьях вниз головой, подсматривать в окна женских бань, бить стекла и получать зарплату «лимонами».
Лапочка, мозгами шевелить надо, если хочешь, чтобы тебя любили и уважали те, для кого ты олицетворение несуществующего мужества. (Это все слова, слова. Вот я посмотрю на тебя через год: не послушаешься – пропадешь. И что за демон безразличия вселился в тебя? Самовнушением надо заниматься, только не в обратную сторону.)
А вообще – лучше повесься на телефонном шнуре, и тогда все проблемы будут сразу решены.
А еще говорят, любовь...
Я не флагеллянтка, чтобы стоять над тобой с плеткой. Еще не заказаны для Венеры меха. Но мы с тобой поквитаемся (ты будешь у меня под острым каблуком).
Кентавром он себя, что ли, вообразил, в котором дурь и упрямство уживаются одновременно...
Почем нынче фунт баранины?
А фунт ревности нынче почем... Господа! Покупайте ревность – первый сорт, только что из-за бугра сплавили, чтобы растеклась по миру черной рекой.
Э.Т.А. Гофман «Крейслериана»
«Ну, до чего же цинична я».
А дурье бабье сердце не камень, от чужих нескромных взглядов тает: вот луч золотой промелькнул в стеклах очков молодого философа, отразился – утешил. Философ – псевдоромантичная личность, с налетом загадочности и несколько завуалированным прошлым, пишет эссе об одиночестве, изобретает панацею ухода от обыденности (в Искусство, конечно). Похоже, он и не подозревает, «из какого сора…».
(Но, уж поверьте опытному женскому глазу – в природе еще не встречались бесхитростные романтики – все скрывается под так называемым имиджем. На самом деле – крайне честолюбивый и недобрый человек. К понятию «брак по любви» относится весьма скептически, а значит, мыслит в духе современной ему эпохи. Тут и без Иоганна Вольфганга Гете, даже без Эрнста Теодора Амадея Гофмана все ясно. Особенно, если цитировать по Бердяеву.)
Конечно, я это не со зла пишу – просто поговорить было не с кем, и философ отказал – мысленно. Я ведь по глазам читать умею.
А вот если придет Коленька: солнце ясное засияет, – говорить он будет взахлеб... Чувствуется – есть в нем изюминка, внутреннее обаяние, что ли. И знать не знаю, сколько ему лет (видно, что молодой) и женат ли он, а страсть как целовать хочется...
И не в том дело: правильно или неправильно прислушиваться к своим чувствам, а вся беда в том, что кроме мнения «Марьи Алексевны» кто-то еще придумал семейные обстоятельства, наваливающиеся на нас непосильным грузом. Кто-то еще, если не из мещанского эгоизма, так от осознания собственной несложившейся жизни думает, что мол, важно, чтобы было на что детей кормить. Это, безусловно, важно. Но в таком случае, любовь и дети были бы несовместимы (потому что мы любим, прежде всего, саму себя в своей половине) или это уже надо так любить, чтобы себя забыть... И тогда появятся дети. И заберут твою любовь. Хотела же просто любить.
* * *
Егорка сказал недавно, что любовь, как растение – меняется изнутри, в этом чувстве подспудно происходят свои, внутренние процессы, неподвластные разуму.
Руины Зеленого театра, что располагался на склонах Днепра, особенно впечатляют зимней ночью. Здесь едва уловимо ощущается некий сгусток отрицательной энергии.
Я, конечно, помню Зеленый театр в лучшие времена... – немногим более десяти лет назад здесь демонстрировали кино под открытым небом, ряды светлых деревянных скамей располагались амфитеатром перед сценой, на которой возвышалось декорационное сооружение с башенками, украшенными ажурной резьбой.
Потом, после Чернобыльской катастрофы, скамейки как-то сразу исчезли, башенки сожгли, стекла повыбивали, и лишь стены из розового туфа, внутри которых размещались кассы, и комната киномеханика каким-то чудом уцелели, и отныне эти руины – место тусовки джазменов и местной шпаны...
Подобные воспоминания всегда навевают легкую грусть, но театр всегда нуждался, как я думаю, в дополнительной рекламе, ведь кроме живущих по соседству с парком печерян никто, пожалуй, не подозревал о его существовании...
Возможно, что теперь там обитают весьма своеобразные сущности...
Когда я спускаюсь на склоны и неспешно брожу от Киево-Печерской лавры до Европейской площади, от Подола – мимо Аскольдовой могилы – и до Старонаводницкой... – невольно вспоминается случайная встреча на пробудившихся к весне 1988 дорожках парка.
Казалось бы, это не тема для романа – потому что встреча была случайной, и встречный исчез давно, канул в лету, растворился в парах перестройки...
Его звали Арсений, и было ему всего шестнадцать, – и если мы и встречались потом довольно редко – нас ничто не объединяло, кроме весьма странных откровений с его стороны и почти полного равнодушия – с моей.
Как-то летним вечером я встретила его на лестничной площадке – и это был единственный раз, когда мы сидели на кухне его родного дома (если у него было когда-либо постоянное место проживания).
Он любил создавать вокруг себя поле неизвестности. И если он пошел по чересчур крутой жизненной тропе – мне жаль, потому что он мог преждевременно сорваться.
Единственный раз если мне и угрожали настоящим пистолетом – это исходило от него, – естественно, он только пугал меня – он бы никогда не причинил мне особого вреда, потому что я нравилась ему, – и в память об этом дне в моих руках оказалась книжка Виктора Анисимова «Скорбное бесчувствие», посвященная уничтоженным архитектурным памятникам Киева.
Случались порой в моей жизни весьма странные встречи. Однажды в троллейбус № 9 промозглым осенним вечером 1991-го вошел светловолосый молодой человек, посмотрел мне в глаза и предложил угоститься мороженым. Смешно, не правда ли? Тем более что мороженое я осенью не ем. Но он угадал первые цифры номера моего телефона и сообщил, что я – из породы долгожителей.
Сергей из Северодвинска... безусловно, обладал паранормальными способностями (и в память о себе оставил эзотерический сборник «АУМ»), и пока мы блуждали по мокрому осеннему Киеву и забрели в Лавру, столкнувшись случайно с Арсением, который тогда посещал заочные курсы Духовной семинарии (и подумывал одно время, а не податься ли ему в монастырь, но эти его мысли потом облеклись в прямо противоположную форму: «мы хотим жить мало, но хорошо») – я почему-то задумалась о смысле его бытия, а Сергей, вероятно, уловив мои мысли, сказал, что Арсений будет сильно наказан за это. За что? Порою мне кажется, что Сергей и по сегодня улавливает мои мысли, но подсказать не может ничего. Потому что он уже все мне рассказал.
На память об Арсении у меня осталось два крестика: из желтого металла и серебряной проволоки. Тот, из проволоки, он сделал своими руками, а второй «сделали ребята с Лукьяновки».
Мы с ним прежде часто бродили по весенним дорожкам парка, и много лет спустя я хожу тем же самым маршрутом. Потом встречи как-то прервались и случались совсем изредка. Он меня ни разу не тронул, только целовал. Наверное, он понимал, что я его не люблю, нисколечко.
Любовь выпестовывалась потом, и даже теперь я лишь осознаю, что не любила никогда и никого до самого того момента, когда встретила...
* * *
А его дочке уже ...надцать лет. Он уже почувствовал свою ответственность. Своей жене он всегда старался хранить верность.
Бывшая цирковая наездница – жена поэта В. Сосюры – метала в мужа пишущими машинками (благо, тогда компьютеры в обиход еще не вошли). Когда Сосюра жаловался – ему давали путевку в санаторий.
– Такою, я понимаю, должна быть жена писателя. Но если мой муж – поэт Егор Параноиков – хотел быть президентом, то он и основал империю диванно-компьютерного «ВИЗАНТа».
Невропатолог, правда, советовала впоследствии, когда события уже разворачивались с неимоверной быстротой, приобрести еще и кактус, таящий в себе, оказывается, способности поглощать вредные волны насиженного бытия.
– Сейчас уйдешь, а потом всю жизнь жалеть будешь.
– Не буду. Любые трудности легче перенести без тебя.
Это Егор в последний раз говорил накануне своего дня рождения, пьяный: «Я люблю тебя. Хочешь – ты только скажи, с девятого этажа брошусь – ради моей любви к тебе».
Тогда я приходила поздравить его: купила два галстука и носки. (Галстуки ему очень нравились, хотя повязывать он их не умел.)
Пришла я тогда засветло, прямо из редакции, а Егор встречает меня совсем голышом, без трусов даже. Ну, я на него галстук и напялила.
