Читаем 28 минут онлайн бесплатно

– Станция «Парк Культуры».

– Извините, вы выходите? – спросила я у стройного мужчины в сером плаще. Он особо и не мешал мне выйти, просто захотелось хоть с кем-то перемолвиться словечком, пусть даже дежурной фразой вежливости.

– Нет, пожалуй, прокачусь ещё кружок, ведь ночь так молода, – он сверкнул широкой доверительной улыбкой и повернулся боком, позволяя мне пройти. Поезд уже начал замедляться.

– А может, вы составите мне компанию? Зачем выходить, здесь так уютно… так много изменилось, а запах всё тот же, как в детстве. Вроде вагоны новые, а пахнет всё так же. Ни одно метро мира не пахнет так как Московское, поверьте мне. Тридцать лет назад я стоял, вот прям как мы сейчас. Мы ехали в Парк Горького. Моя бабушка вышла, а я не успел, нас разъединила толпа. И поехал дальше по кругу. Я надеялся, что она поймёт, и меня дождётся. В те времена всё было такое серое, люди, лица, губы, глаза, пальто – всё серое. А воздух живой, тёплый такой.

– И что, она вас дождалась?

– Да, конечно. У нас в семье было правило: если теряемся возвращаемся туда, где в последний раз виделись и ждём сколько потребуется.

Двери распахнулись и мне, наверное, нужно было выйти, но его странный акцент и приятная внешность сыграли со мной злую шутку. Да и что меня ждало после метро в пятницу вечером? Пересадка – и до конечной, которая уже давно не конечная, но ближе к центру от этого не стала. А там, как всегда – на тебе, наслаждайся полной грудью унылой серостью, как в его воспоминаниях о Москве своего детства.

– А вы знаете, что полный прогон по кольцевой занимает двадцать восемь минут? – Он, казалось, ничуть не удивился что я осталась. – То есть два витка в час, с хвостиком, – говорит, как будто вспоминает русские слова, а потом с удовольствием их массирует в гортани, и, наконец, с гордостью выдаёт как откровение.

– Как вы любите точность в деталях!

– Это просто галантный намёк на то, что, если я вам посмею наскучить за следующие двадцать семь минут, всё вернётся на круги своя.

«Какой, однако. Ну что ж, и мы не пальцем деланы».

– Полноте, сударь, как можно так поступить с гостем столицы? Вы так интересно говорите по-русски, что даже не могу определить ваш акцент, скажите, вы иммигрант?

– Скажем, я долговременно проживал за рубежом нашей славной родины, простите великодушно за канцеляризм. Но я по-прежнему гражданин, у меня даже есть московская прописка. Я к вам голосовать приехал, – и смеётся, будто выдал что-то, очень остроумное.

– Так у вас же и там, наверное, можно в посольстве голосовать?

– Нет больше посольства, молоткасто-серпастого, – хоть и иммигрант, а цитирует Маяковского. «Всё страньше и страньше. Так, спокойно, дивчина, слушаем и улыбаемся…»

– Из-за шампанского закрыли, – и опять смеётся. – Если шампанское из провинции Шампань нельзя называть шампанским это может довести только до одного… До полного разрыва отношений! Вы же так со мной никогда не поступите?

– Я вообще не пью, – почему-то соврала я, чтоб, не дай бог, разговор не скатился до обсуждения вин, тогда уж точно на следующей выйду. – А за кого голосовать будете?

– Не за кого, а против кого. Против всех.

– Так убрали же графу…

– Ну и бог с ними, и с графой, и с голосованием. Я лучше с вами в кафе схожу. У вас ещё существует «Шоколадница»?

– Ого, какие у вас наполеоновские планы, а может сначала познакомимся?

– Гирш Генсбур, к вашим услугам, сударыня.

– А я – Мари, просто Мари́, – почему-то, импонируя ему, произнесла своё имя на французский манер, а фамилию решила не называть. Вдруг маньяк, а фамилия у меня редкая.

– Enchanté! Очень приятно, – он не смог сразу выбрать как именно мне засвидетельствовать своё почтение, в итоге практически выхватил мою руку и церемонно потряс её, как на деловом приёме, хотя я почувствовала, что он хотел припасть к ней губами, как старомодный кавалер. Из какого он вообще века, этот чудак?

– А у вас, месьё, такая звучная фамилия, вы случайно не родственник Сержу Генсбуру…?

– Нет, просто однофамилец, но его творчество мне очень нравится, ну не то чтоб на каждый день, конечно. А вы, значит, просто Мария… – да, культурные отсылки у него точно из девяностых, но под затянувшейся паузой подразумевалось, что я назову свою фамилию.

– А фамилия моя слишком известна, чтобы…

– Вы её называли? Ах и не надо, берите мою, не пожалеете, – этот чудак, похоже, обожал театр абсурда. Или он действительно вернулся на родину женихаться?

Смеюсь.

– Черт с вами, месьё, давайте ваши кофея, но будьте покойны, Бастилия не сдастся без боя!

Стоило нам выйти из объятий родного метро, как сразу хлынул дождь, правда тёпленький. «Нормальный, летний дождь». Впрочем, нам не грозило промокнуть. У моего неожиданного кавалера был, наверное, самый гигантский зонт на свете. И на нём, конечно же, был логотип Москвы. Казалась ещё чуть-чуть, и он начнёт с ним танцевать, как в старом фильме «Поющие под дождём», и провозглашать свою любовь мне, прохожим, городу своего детства. Но этого не случилось, а жаль, вот, ей богу, станцевала бы с ним!

– Добрый вечер, вам помочь с выбором? – мы уже сидим в уютном кафе, хотя мне совсем не хочется кофе, наши колени почти касаются друг друга под уютным столиком на двоих.

– Вы не поверите, сударыня, – неужели он со всеми такой, приветливый?! – Последний раз, я у вас был четверть века назад! У вас по-прежнему есть в меню ваши знаменитые блинчики?

– Конечно, наш фирменный рецепт с начинкой из шоколада, изюма и фундука не менялся с 1964 года, очень вкусно.

– Чудесно, Мари́, продегустируем?

– Нет, благодарю, месьё, я не ем сладкого после шести, но с удовольствием понаблюдаю за вами.

Скоро нам принесли заказ. Он аккуратно разлил нам кофе из френч-пресса и мы, улыбаясь, глядя друг другу в глаза, чокнулись.

– Красота спасёт мир, месьё!

– Правда? А я думал любовь. Впрочем, соглашусь с вами! Давайте за красоту! За лучший город на земле и за самую привлекательную из его обитательниц!

– Вы мне льстите, но я не смею вас останавливать! А как же Париж и его обитательницы?

– А вы когда-нибудь были в Парижском метро? Поверьте, сударыня, метро – это визитная карточка города, а с таким уродливым метрополитеном, Париж не то что мир, себя спасти не может от энтропии, – он поцокал языкам как бы дегустируя эту энтропию на вкус.

– И чем вам, о мой случайный знакомый, так не угодило ваше Парижское метро?

– Да оно и не моё. Мои родители давно плюнули на этот оплот буржуазии, и благодаря их выбору, я и по сей день живу в центре Нормандии, в городе Руан. Если вы смотрели сериал Викинги, это там, где Ролло, брат Рагнара Лодброка, принял крещение и стал править как герцог Нормандский, – он и сам принял горделивый вид, будто лично помогал этому Ролло завоёвывать Нормандию.

– Как интересно, вы рассказываете, как будто там были лично!

– Я очень люблю историю. Но, всё же, возвращаясь к вашему вопросу. Если бы вы видели убогость Парижского метро, как оно омерзительно и пахнет нечистотами. Если честно, пардон, похоже на один большой санузел. Ужасные потолки в ржавых разводах, стальные пещеры… там растёт непонятно что, здесь капает вода, везде природа пытается отвоевать своё у бездарных архитекторов метростроя. А в Москве? Подземные дворцы, музеи, памятники культурного наследия!

– Ну а помимо метро, в Париже есть же, наверное, что-нибудь стоящее? – Мне даже стало обидно за вечный город любви – мечту моего детства.

– Шум, гам, пробки. Нечем дышать, толпы туристов и авантюристов. Все толкаются и злятся друг на друга, как будто во Франции мало место для любви. Сдался всем этот Париж! Нормандия, Бретань, Шарента, Жиронда, Прованс – вот настоящая Франция. А Париж отдан на растерзанье приезжим. А вот в России столица достойна нашей Родины!

– Вы так красиво рассказываете, так искренне восхищаетесь, но вот рассудите, я вообще не понимаю… как у нас может быть такое шедевральное метро, но такое плохое государство, которое всегда относилось к своему народу, как к заключённым, как к рабам?

– Перегибы на местах, – он пожал плечами. – Но такое метро, такая культура, стоит мессы! Надо немного подождать пока сменится пара-тройка поколений и всё наладится. Понимаешь, проблема нашей общей родины вот в чём, – он с заговорщическим видом приблизился к моему лицу как будто готовился открыть мне великую тайну и даже перешёл на «ты». – Вам не хватает постоянства, стабильности. Стоит только привыкнуть к чему-то, опять перемены и катаклизмы – и так каждые десять лет. В таких условиях невозможно построить справедливое и просвещённое государство, выработать правильное взаимоотношение. А кто виноват? Герцен. «Его разбудили декабристы, отсюда всё пошло».

– «Ах, декабристы!.. Не будите Герцена!.. Нельзя в России никого будить». Месьё, я в восторге от вашей эрудированности и патриотизма. Но скажите на милость, почему тогда вы не здесь, а там?

– На это много причин, но давайте не будем о грустном, расскажите лучше о вас, чем вы занимаетесь, где вы работаете, если не секрет?

– В месте, где я получаю зарплату.

– А почему вы не выражаетесь проще? Скажите я работаю…

– Неприятное это слово, работа, рабское. Рабы не мы!

– А вы знаете, но, как ни странно, слово раб и слово работа имеют разные происхождения, поэтому умоляю вас, сударыня, не надо их мешать. Работать это от французского raboter – строгать, пилить, вырезать. Ещё при Петре это слово привезли кораблестроители. А раб от протославянского слова oрбъ, так что это совершенно не однокоренные слова.

– В жизни бы не подумала, как всё сложно, однако.

– Ну, а всё-таки, что там у вас на работе такого неприятного?

– Да ничего интересного. Светская хроника, вирусные ролики малолеток. Понимаете, я больше не могу писать статьи про котиков, собачек и подростков, которые раскачали инстаграм. Я хочу рисовать!

– А вы ещё и художница?

– Только учусь… Только пока не определилась с направлением, мне нравится пробовать разные стили. А хотите я вас рассмешу? У меня есть такая маленькая фишка. Я развожу краску подсолнечным маслом, оно не так сильно пахнет, как растворитель.

– Подсолнечное масло вредно, холестерина много, лучше оливковое.

– Полноте сударь, я ж не ем его. А хотите я вас как-нибудь нарисую?

– Ну только если, как-нибудь, а то от ваших вкусностей я стремительно набираю вес, – сказал он, уплетая четвертую партию шоколадных блинчиков.

– Вам куда?

– На красную линию, до «Юго-Западной».

– Какое совпадение! И мне на красную, до «Университета». Как же Москва разрослась! Когда-то, ваша «Юго-Западная» была конечной. А теперь Большая Москва. Стоит отлучиться на пару десятков лет, а у вас тут одно кольцо за другим, как грибы после дождя!

– Прогресс, месьё, «на зло надменному соседу»!

– «Природой здесь нам суждено», пробить в Москве ещё кольцо? Первое кольцо – случайность, кофейный след от кружки Сталина на карте метрополитена. Два кольца, недурно – символ бесконечности, обручальные кольца, – на этом слове этот неискоренимый болтун мне подмигивает. – Но зачем, помилуйте вам три кольца?

– А три кольца премудрым эльфам, – интересно он читал Толкина?

– А я думал вы скажете: «Бог троицу любит», но ваша версия мне тоже нравится, и я тоже уважаю Профессора, – и он впервые замолчал, не зная, что ещё сказать на грядущее прощание, зато с серьёзным видом предложил мне конфетку с ликёром.

Наш поезд выскочил из тоннеля на метромост перед Воробьёвыми горами. Это был мой самый любимый отрезок пути, после долгих минут под землёй, выныриваешь в огромный прекрасный мир. Но следующая станция – метро Университет, и на ней он сойдёт чтобы уйти навсегда из моей жизни. Я не хочу этого.

– А вы не думали вернуться на родину или погостить подольше? – всё-таки, мы решительно не можем перейти на «ты»!

– Что вы, сударыня, у меня уже не те рефлексы. Если я проведу слишком много времени в России, надышусь её чудесным воздухом и, чего доброго, влюблюсь, то конечно останусь. А у меня уже не то здоровье чтобы пить водку и петь «Чёрный Ворон».

– А вас никто и не заставляет, – смеюсь, обвораживаю, теперь моя очередь! И перехожу в наступление.

– Какие у вас давнишние стереотипы! У нас уже мало кто пьёт водку с медведями в обнимку. Вот я, например, иногда и не против бокальчика бургундского, – мой голос предательски дрогнул. Я почувствовала, что сейчас ринусь головой в омут. Но если не сейчас, то уже никогда. Ликёрная конфетка Mon Chéri придала мне этакого французского куражу. Хотя конфеты итальянские, кураж был точно французским.

– А может теперь вы составите мне компанию и проводите до дома? Я обычно так поздно не возвращаюсь домой одна, – моя невинная уловка получилась слегка двусмысленной, так как невесть откуда вынырнула кокетка и подчеркнула слова одна.

– Что вы, сударыня, конечно, – мой благонравный кавалер с облегчением просиял. – Сейчас хоть и не девяностые, но такой красивой девушке не стоит прогуливаться одной в столь позднее время. И я ни в коем случае не позволю себе навязываться к вам на чай.

Хах. Наивный вьюноша. Но нюанс в слове одна выделил не хуже меня.

Прошла ленивая суббота, приползло на карачках воскресенье, а он всё не звонил. Упрямо лезли в голову неприятные мысли, что он уже никогда и не позвонит, но я решительно гнала их прочь. Он был таким искренним, интеллигентным, учтивым. Мне вообще казалось, что он тогда наворачивал круги по «Кольцевой» и ждал именно меня. Странный он, неужели нет других мест знакомиться кроме как в подземке. Хотя… любви все транспорты покорны.

Лирика лирикой, а обед по расписанию. На обратном пути из магазина я услышала странные звуки, похожие на жалобное мяуканье. И правда, в подсобке сидел очаровательный маленький котёнок. Глаза полностью склеены какой-то гадостью что самих глаз не видно, какая-то болячка, кошачий грипп. А есть ли у него вообще глаза? Великое советское ноу-хау – чаем с ромашкой промыть. Славу богу, у него были глазки и, по-моему, даже реагировали на свет. Хоть бы он только видел. Бедненький, быть может вообще никогда света белого не видел.

Остаток воскресенья я провозилась со своим полосатым найдёнышем, кормила специальной молочной смесью из пипетки. И конечно раз десять в час проверяла телефон, может звонки не проходят, набирала себе с домашнего, всё окей, но сам себе мил не будешь. Какого чёрта он пропал?