Читаем _201.DOCX онлайн бесплатно
Алина Литинская
Корона на завязочках
Корона на завязочках
Алеманда
Мюзет
Фугетта
Куранта
Ригодон
Паванна
Три пьесы
Гавот I
Трио
Гавот ІІ
Речитатив и Ария
Сицилиана
Интермеццо
Сарабанда I
Сарабанда II
Кейк-Уок вместо Жиги
Корона на завязочках
Повесть-cюита1
Лист бумаги складывается вдвое, нo не поровну, а так, чтобы одна половина была больше другой, а по сгибу вырезаются зубцы. И получаются две короны. Настасье шесть лет, она берет мéньшую: принцесса. Мне ничего не остается, как взять бóльшую. И мы принимаемся за дело – режем овощи на винегрет. Настасья наклоняется и роняет корону. Убегает и возвращается в короне, завязанной на тесемках.
– Бабушка, когда моя корона испортится, я сделаю себе запасную.
– Короны не портятся и запасных не бывает.
– Бабушка, сними корону. Королевы не делают винегрет.
– Вот еще,– обиделась бабушка,– именно королевы и делают винегрет. Kоролевы потому королевы, что всё делают, в том числе и винегрет.
– Нет,– уверенно говорит Настасья,– нет, королевы должны вот так сидеть,– она сложила руки на коленях и опустила глаза.
– Но ведь это скука безумная, сидеть так всё время,– говорит Королева.
– Нет, не всё время. А только тогда, когда гости приходят. Когда надо показать, что ты – королева.
Настасья подвинула кресло и втиснула в него бабушку (Королеву). Королева смиренно сложила руки на коленях, как было показано, и опустила глаза. Перед ней стоял белый мишка в положении хвостом кверху, что означало глубокий поклон.
– Что скажешь, заморский гость? Из-за какого моря прибыл? Рассказывай!
– Нет, Королева, Ваше Величество, это ты говори,– ответил мишка девчачьим голосом.– Давай рассказывай!
Была такая практика: ходили мы гулять с Настасьей, а по соседству – дом с высоченным крыльцом, ступенек, наверное, в двадцать. Настя забиралась на верхнюю
ступеньку, садилась, подперев щеку ладошкой. Бабушка оставалась на асфальте. Галерка. Настоящая галерка. Настя – раешница.
– Давай, пой!
Далее следовала любимая в то время песня "Тридцать три коровы".
Так сложилась привычка подавать сигналы сверху-вниз: "Ну, давай, пой!", – или снизу-вверх: "Давай, рассказывай!". Прохожие оглядывались и улыбались: странная женщина на странном языке обращается к девочке, которую и не разглядеть-то сразу: кроха на верхотуре.
– Давай, рассказывай, – говорит мишка всё тем же голосом.
– Ладно, Медведь, я расскажу историю... – Королева, хоть и королева, но покорна, как... как не знаю кто...
...историю о том, как первый раз ходила в театр. Я была младше, чем Настя сейчас, и впервые узнала, что это такое – театр, и узнала, что есть на свете актеры, и что в театре всё похоже на то, как в жизни, только лучше. Спектакль назывался "Проделки Скопена". Долго помнила слова из этого спектакля, он на украинском языке шел:
Я умирала. Меня скрючивало от смеха, когда вспоминала этот текст. Почему – не знаю. Вот такая загадка. Помнила долго, вот и сейчас вспомнила. А дядя Миша играл Скопена, мне папа сказал, что артиста зовут Миша Рост.
Повели меня в другой театр, оперный, там все поют. Но получилось всё не так хорошо, как в том, где были Скопен и дядя Миша Рост. В опере запел вроде бы мальчик, его Ваней звать, запел про коня, который в поле пал, я встала и сказала громко:
– Чего стоишь, чего поешь, беги скорей, Сусанина куда-то повели...
Это было нехорошо с моей стороны и мне это объяснили, когда мы выходили из зала.
Война прошла-прокатилась, и все дети стали взрослыми, а я все равно помнила спектакль "Проделки Скопена" и дядю Мишу, которого так и не видела в жизни. Так бывает, почему – не знаю.
Однажды папа взял меня с собой, когда шел по своим делам, как все взрослые. Помню, была длинная деревянная лестница, а в конце ее – площадка и окно. На лестнице – темно, а на площадке – светло. Поднимаемся мы медленно, папа впереди меня на пару ступенек, за ним плетусь я. На площадке люди, они передо мной, как из-под воды поднимаются. Но папа видит чуть раньше: он выше меня и стоит впереди. И вдруг бросается к одному: Миша, Миша. Видно, что они рады друг другу. Живой – живой... Тогда, после войны, каждый живой как подарок был другому живому. Я подхожу, глаза таращу и вижу: стоит то ли костыль, то ли палка. Вот, говорит Миша, на фронте ранило... А папа вспомнил, что я стою рядом, и говорит, что дочка вот, помнит Скопена. И замолчали оба.
И прошли годы. И оказалось, что живем мы с дядей Мишей по соседству, домá стояли рядом и двор общий. И стали мы видеться часто. Дядя Миша медленно так прохаживался с палочкой. Необыкновенно красивый человек, и все было в нем необыкновенно, даже палочка с набалдашником. Ни у кого такой не было. Дядя Миша, наверное, не догадывался, что я – та самая девочка, что стояла на площадке рядом с папой, и вообще не помнил того случая. А я, конечно, помнила и всё думала, могла ли я предположить, что жизнь повернется так, что я смогу видеть дядю Мишу чуть ли не каждый день, и что он поведет в театр моих детей, как когда-то меня водили на спектакль "Проделки Скопена".
Настасья взяла мишку на руки и направилась к выходу.
– Мы решили, – говорит она, – пойти в театр. Мишенька там никогда не был! А в театре продают мороженое? Ты купишь нам мороженое? На Северном Полюсе всюду мороженое.
Эта девочка рада оказаться в комнате, где стоит старый сервант с мутным стеклом. В доме есть большое зеркало, в котором мама осматривает себя с головы до ног, когда собирается идти куда-нибудь; но, по сравнению со старым стеклом, зеркало – скучная вещь. Зеркало – то же самое, что всё вокруг, только лево-право, право-лево наоборот. Это смешно, но стекло интереснее. Когда перед ним танцуешь, получается что-то еще, кроме танца. Будто грифелем плашмя по бумаге или по стеклу водишь, ... и блики от лампочек дрожат, словно подмигивают, и особенно сильно, когда по улице проезжают машины или трамвай;
... и сирень – сколько ее? – она отражается в зеркале, а зеркало отражается в серванте – ничего не разберешь. И на чем стоит – непонятно;
... и окно, оказывается, какое красивое, голубое, а за ним – ветки близко-близко и колышатся, будто тихонько говорят между собой;
... и бабочка – откуда она? ... и в серванте всё позванивает, и можно постараться стать так, чтобы чашка с блюдцем повисли прямо над головой, как на картинке, а если шагнуть чуть в бок и присесть, другая чашка застывает на плече, словно цветок; и как ни танцуй – всё красиво. Потому что плохо видно. И музыка ... тихая, грустная музыка, в ней что-то еще, кроме того, что вызывает желание танцевать, как по воздуху плыть ...и так мучительно хочется узнать, что же это...
Напротив дома сидит старик – сосед. Всегда под старым каштаном – там тень; руки сложил на рукояти палки и прижал их подбородком. А голова его – большая, белая и круглая, как шар. Сидит себе, сидит так весь день, а рядом – собака, тоже положила голову на лапы. И лежит так все время, пока хозяин сидит под деревом. Целая картина получается, только грустная. Старик никогда не открывает глаз: он всё узнает по звукам и запахам. Рядом с ним на стуле стоит ящик с ручкой. Старик покрутит ручкой, поставит пластинку, и она начинает играть. Это патефон, – говорит старик. А пластинки он выбирает наощупь, даже не поворачивая головы. Его пальцы, видно, знают, какая пластинка что играет. Но все они играют негромко и с шипением.
Девочке нравится стоять рядом со стариком и смотреть на то, чего он не видит – на прохожих. А он говорить не говорит, а что-то бормочет. Прошла тетя, впереди себя коляску толкает. От старика, как эхо, откатывается: "Коляска, коляска...". А потом: "Какие цветы... Фиалки, что-ли?". Я не вижу цветов. Я вижу большую плетеную корзину на руке какой-то женщины. А в корзине сложена тряпка. И вдруг, откуда ни возьмись, выпала и покатилась монета. Пес поднял голову, обнюхал вокруг себя асфальт, вздохнул и снова положил голову на лапы. И тогда девочка ни с того, ни с сего спросила:
– Дядя, а вы и вправду шарманщик?
– Наверное, и вправду, – говорит старик, – кручу что-то каждый день. Одно и то же. Оно может быть не здесь и не сейчас, а где-то в мире. Где-то в мире есть печаль... Вот ее и кручу... Каждый день. Много дней... Не всхлипывай. Без печали ничего нет... Утри нос.
– Таа-да, татататаа-да. Таа-да, татата-да, – это звук монет в жестяной банке из-под пива. На углу стоит веселый человек со множеством косичек на голове и играет пустой пивной банкой, словно на марокассах.
Мы и не могли знать. Но в одном были уверены: всё будет хорошо.
* * *
– Всё будет хорошо. Вот увидишь.
( Интересно, на что я рассчитываю, когда произношу эти слова? )
– Нет, не всё. Я же знаю.
Сергей Образцов был прав: сказки должны быть не только добрыми, но и счастливыми. Но это не сказка. Это для взрослых. И Настасья знает эту историю: "Джульетте ведь только четырнадцать?". ( Она смотрит на это, как на историю почти ровесников. Подростков. А ведь так и есть). Ладно, Настя, не печалься. Я сейчас сделаю что-то, чтобы ты не печалилась раньше времени, я расскажу тебе, что это – театр. Балет. Здесь всё
Настя улыбается почти сквозь слезы, но она рада возможности поверить в другой исход сюжета. Растопырила пальцы и показывает восемь из них: столько, сколько детей, которых нет в балете. А потом пишет что-то на клочке бумаги. А потом все-таки досматривает историю Ромео и Джульетты. А клочок бумаги – вот он:
В русском звучании это примерно так:
Любовь великолепна,
Любовь добра,
Любовь – это всё для меня,
Любовь – это хорошо.
Любовь прекрасна всякий раз.
(Школа Монтессори предполагает свободу творческих изъявлений детей: был февраль и, возможно, их настраивали на предстоящий День Святого Валентина.)
* * *
