Читаем 1945 онлайн бесплатно

А еще какая-то птаха целое утро верещала, прочищала горлышко, пробовала петь в ближайшем лесочке, смелая немецкая птаха, словно и не было ничего этого вокруг, жестокого и кровавого, со сметающими все живое бурями, с ливнями раскаленной секущей стали, со множеством снующих туда сюда людей. Верно, уже примеривалась к тому часу, когда тихая тишина позовет, попросит: а ну-ка, запой.

В самом деле, скоро уже, скоро, думал капитан Бочкарев, двигаясь привычным путем по извилистым тропинкам, мимо указателей, часовых, сваленных в кучу пустых артиллерийских ящиков и автомобилей, укрытых пятнистыми и лохматыми маскировочным сетями.

Но бесконечно отдалившийся Ленинград и неоконченный университет никак не воспринимались в качестве этой самой мирной жизни, вместо них лезла утренняя птаха, да свои разведчики, которые, небось, перемывают косточки командиру. И самый говорливый, наверное, даже не трепло Озеркевич, из Одессы, и не громадный Белушев, с хитрецой и туповатой недалекой выгодцей, а желчный Хомичев, едкий и острый…

Бочкарев пропустил один тяжело груженый грузовик, второй, затем, чертыхнувшись, перебежал дорогу перед третьим.

Расслабился, осадил он себя. И совершенно зря, потому что ничего еще не кончилось. Хоть и в логове зверя, но зверь этот забился в самую глубь, оскалился, ощерился и не дается. Поэтому, не предвидится никакой мирной жизни, никаких тайн звездного неба, ради которых он учился, а предвидится лишь разговор с начальником разведки дивизии. А какие разговоры бывают с начальником разведки – известны…

Майор Сварливцев, расслабленно откинувшись на спинку стула, курил за широким дубовым трофейным столом. Стол занимали офицерский планшет, пару листов бумаги с машинописным текстом и да тусклая латунная пепельница, переделанная из гильзы – от этой малости огромная столешница казалась еще больше.

— Товарищ майор… — начал было Бочкарев, но начальник разведки махнул рукой, останавливая, и жестом показал на кривой самодельный табурет у стола.

Сварливцев начинать разговор не спешил, пустил углом рта одну струю дыма, вторую и только затем спросил:

— Чем занимается рота?

— Согласно плану боевой подготовки рота на политзанятии. Тема – «Железная дисциплина и высокая бдительность – залог скорой победы над фашистской Германией».

Сварливцев задумчиво пустил очередной клуб и произнес:

— Врешь ведь.

— Вру, — согласился Бочкарев после короткой паузы. — Вы же знаете, товарищ полковник, у меня в роте бойцов агитировать не надо. Люди понимающие и сознательные.

— Брось капитан. Чтобы я не слышал таких разговоров. Знаю я эту агитацию.

Разговор выходил душевным, мирным и беспредметным.

Сварливцев посмотрел на часы.

— Погоди, я еще доберусь до твоих барахольщиков и твоей сознательности. Лично буду проверять.

— Так ведь, как у всех – мелочи, не больше. Подбирают только то, что уместится в вещевом мешке: часы, бинокли, ножи…

— Если бы только это. Знаю я твои мелочи! Ишь ты, и слово какое приплёл: подбирают. Ясли-сад! В песочке валялось, а он подобрал. Ты смотри мне, еще аморалку не подбери!

— Товарищ майор, ну это-то тут причем?

— При том. Про капитана Селезнева слышал? То-то же. И было бы с кем – так с немкой! Не со связисткой Дуней, Варей, Маней, а с немкой!

Сварливцев снова посмотрел на часы, а потом неожиданно проговорил.

— Хотя, я его понимаю: неожиданные они какие-то, не наши. Смотрит, смотрит, черт ее знает, чего смотрит, а потом как полыхнет – и готово: и любовь тебе, и, товарищ майор, партбилетом клянусь, что на веки вечные… ладно, об этом потом поговорим. Последние разведсводки читал?

— Читал. Политико-моральное состояние немецко-фашистских войск ослаблено, много случаев дезертирства и паники. В то же время, в плен сдаваться бояться…

— Да не то, — отмахнулся Сварливцев, забираясь в свой планшет. — Донесение химиков… где-то здесь… вот: информационно-разведывательное донесение военно-химического управления Первого Украинского фронта.

Сварливцев пробежал глазами текст.

— Показание пленного танковой дивизии «Охрана фюрера» Герхарда Ритнера: «В середине марта на построении солдатам было приказано постоянно иметь противогазы и держать их в образцовом порядке ввиду того, что Германия скоро применит новое оружие, в ответ на которое Россия, якобы, применит отравляющие вещества». Ну и дальше, в том же роде.

— Помню немного, — кивнул Бочкарев. — Агония фашистского зверя. Да и никакое новое оружие им не поможет.

— Ты у себя в роте противогазы когда проверял?

Бочкарев запнулся.

Сварливцев посмотрел на часы и решительно встал.

— Ладно, политико-воспитательную работу я с тобой провел, пошли.

— Куда? — удивился Бочкарев, быстро вставая вслед за своим начальником.

— К командиру дивизии. Прибыли важные птицы, похоже, из Москвы. Для тебя есть задание. И ватник свой здесь оставь.

У командира дивизии кроме него самого находились начальник штаба армии, начальник особого отдела, и неизвестный майор, крепкий, как пружина, строгий, а еще образцово подтянутый в совершенно немятой форме.

Бочкарев, рассмотрев майора, постарался незаметно огладить свою гимнастерку и запихнуть складки за спину.

— Вот, капитан Бочкарев, — доложил полковник Сазонов, командир дивизии, едва Бочкарев и Сварливцев представились. — Командир роты разведки. Боевой офицер, в должности меньше месяца, но на хорошем счету, до этого командовал взводом разведки, больше пятнадцати языков, имеет награды….

— Восемнадцать языков, — громко подшепнул Сварливцев.

Начальник штаба армии, генерал-майор Коломинов, посмотрел на Бочкарева испытующим властным взглядом.

— Когда последний раз ходили в поиск?

— Неделю назад, товарищ генерал-майор.

— Далеко?

— Километров десять, по тылам.

— Как обстановка? Что скажете?

— На нашем участке – семьдесят вторая пехотная дивизия из состава пятьдесят седьмого танкового корпуса. Никаких действий не предпринимают. — Бочкареву вспомнилась беззаботно поющая в лесочке птица. — Сдаваться не собираются.

— Ну, мы тоже не лыком шиты, — заметил Коломинов. — Воевать умеем. Как считаете?

— Так точно! — бодро вставился командир дивизии. — Научились.

— Подойдите к карте, — начальственно бросил Коломинов Бочкареву, пропуская мимо этот возглас.

На столе распласталась пестрая, зелено-желтая карта района боевых действий с красными и синими линиями и овалами, обозначавшими расположение наших войск, немецких и линию соприкосновения.

Незнакомый майор оказался тут же, рядом с Бочкаревым, едва ли не между ним и генералом.

Неприятная личность, подумал капитан. Наверняка, служака, все строго по уставу. И сапоги, небось, скрипят. Не хотелось бы иметь такого начальника.

Генерал быстро осмотрел карту, посмотрел зачем-то на майора, стоящего рядом с Бочкаревым, и опустил указательный палец на карту, к краю заштрихованного синими линиями овала, далеко к югу от красной линии фронта.

— Вот здесь?

— Так точно, товарищ генерал-майор, — подтвердил майор.

— Товарищ капитан, — Коломинов поднял взгляд на Бочкарева. — Вам ставится задача провести группу майора Ванника вот сюда.

Километров восемнадцать, прикинул Бочкарев. Местность пересеченная, с островками уже зазеленевшего леса, проберемся.

— Сколько человек в группе? — спросил он.

— Пятеро, — сообщил майор. — Вместе со мной.

Ну и наших столько же, подумал Бочкарев. Значит, сегодня ночью нужно будет разведать пути прохода, снять, если попадутся, мины и проволоку, а завтра выступить всем.

— Задача ясна? — спросил Коломинов.

— Так точно. Завтра ночью группу выведем за линию фронта.

— Отставить! — напрягся начальник штаба армии. — Сегодня ночью!

— Товарищ генерал… — начал Бочкарев, потом увидел застывшее лицо своего непосредственного начальника, командира дивизии, и обреченно добавил, — Есть сегодня ночью.

— Учтите, задание особой важности. Отвечаете головой. Если с группой что-либо случится, пойдете под трибунал! В двадцать четыре часа. Доложите, как поняли!

— Есть сопроводить группу сегодня ночью, — уныло ответил Бочкарев.

— Свободны!

В расположении роты властвовал начальник политотдела дивизии, подполковник Петрушкин, сухощавый, с постоянно прищуренным взглядом. Смотрел – как пристреливался. С соответствующими оргвыводами.

Сейчас он, собрав разведчиков вокруг себя, втолковывал про текущий политический момент.

— … распространяют большое количество ложных фотографий и листовок, в которых геббельсовская пропаганда показывает – в кавычках, разумеется, зверства Красной Армии. Поэтому население и немецкая армия в основной своей массе запуганы, потому как правды не знает. И вот тут возникает вопрос, как должен себя вести наш боец…

— Исключительно по уставу, — вставил кто-то. — Строевому.

Бочкарев не видел говорящего, но по голосу узнал Озеркевича.

— Это само собой. А вот как он должен вести себя на освобожденной территории? Я знаю, солдат думает, немец мою деревню сжег, так и я его сожгу. И все его добро теперь мое будет по праву победителя. А это политически неправильно, даже вредно, потому что солдат Красной Армии воюет не для того, чтобы отобрать, а для того, чтобы…

— Дать. Дать как следует. — опять вставил кто-то.

— Кто это у меня такой умный? — спросил недовольно Петрушкин. — Отставить разговоры! Воюет с целью освободить народы Европы. А теперь спросим, почему побеждает боец Красной Армии жестокого и сильного врага? А побеждает он своим крепким моральным духом и политической грамотностью…

Бочкарев поспешил незаметно скрыться, чтобы своим скептическим и независимым видом не разрушить почти идиллию: распространяющего волны идеологической благодати Петрушкина в окружении солдат и сержантов. Ну что поделать, не всем же питаться манной, исходящей от политруков.

Но скрыться капитану не дали. Петрушкин нагнал его в дальнем уголке и спросил:

— Знаю, сегодня на ту сторону идете.

Армия, подумал Бочкарев, что поделать. Слухи и сведения, особенно секретные, распространяются исключительно быстро.

— Кого с собой берешь?

Бочкарев перечислил.

— Озеркевича не надо, — Петрушкин еще сильнее прищурился. — Политически не сдержан, болтает много. И Белушева не желательно. Нет в нем настоящей сознательности. А вот возьми Кучеренко. Активный, грамотный боец, комсомолец, хорошо выступает на собраниях. И вообще, Бочкарев, смотрю я, что ты все сторонкой, все сторонкой, словно как избегаешь. И политически ты какой-то неоформившийся, без правильной основы: тут пошутил, там отбрехался. А внутри что? За что воюешь, капитан?

— Ну как за что. За то же, что и все.

— А вот не верится, Бочкарев, не верится. Ну хорошо, вернешься, поговорим.

Ему сегодня определенно старались помешать. Сразу после рекогносцировки с командирами взводов, его поймал начальник разведки. Аккурат перед расположением роты, чтобы капитан не смог улизнуть.

— Чего кривишься, зуб донимает? — спросил Сварливцев.

— Времени нет, товарищ майор!

— Погоди, долго не задержу. На переднем крае был? Что думаешь?

— Пойдем двумя группами. Первый взвод – через тот проход, который мы в прошлый раз проделали, отвлечь внимание. Главная, пять человек – со мной, плюс саперы. И третий взвод прикрывает.

— С своими бывшими пойдешь? Правильно. Согласен, план утверждаю. Придешь потом с бумагами, подпишу. И вот что, Бочкарев, тут дело серьезное. Из Москвы звонили, спрашивали, как подготовка. Когда пойдешь, на правом фланге дивизии разведку боем проведет полковая разведка, отвлечет от тебя.

— Товарищ майор, а может сразу через громкоговоритель сообщить: так и так, к вам сегодня идет капитан Бочкарев с группой. Немцы же не дураки, такая активность их сразу насторожит!

— Много рассуждаешь, Бочкарев. Нет, чтобы спасибо сказать командованию. Спеси в тебе много. Ладно, иди, потом с тобой поговорим.

К девяти вечера в расположение роты на двух виллисах приехал начальник особого отдела дивизии и майор Ванник со своими. Четверо, одетых в пятнистую зелено-серую камуфляжную форму вермахта. В открытых вырезах виднелась немецкая форма.

Двое выглядели подтянутыми и крепкими, а вот двое других… Один, с брюшком, в очках, с круглыми невоенными щечками, точь-в-точь профессор с кафедры какой-нибудь аэро-гидродинамики, которому вручили непонятную для него винтовку и бросили закрывать вражеский прорыв. И выражение лица у него было соответствующим – испуганно-настороженным.

Другой – долговязый и чуть нескладный, с липким взглядом. Форма заметно тяготила его. Этот вполне мог сойти за какого-нибудь немецкого учителя, но здесь, среди быстрых, уверенных в себе – только чуть более суетливых чем обычно, разведчиков казался совершенно чужим, почти обузой.

Наверное, из-за этих двух и затеяли весь сыр-бор, подумал Бочкарев.

Особист в сторонке завел тихий разговор с Ванником, а разведчики обступили прибывших, присматриваясь и знакомясь.

Из темноты вынырнул подполковник Петрушкин, приклеился сбоку, разве что не дышал в ухо, внимательно всматривался и вслушивался. И едва Бочкарев отвлекся, тут же завладел вниманием:

— Митинг в роте провели?

Бочкарев чертыхнулся про себя… Да, не провел, но до митинга ли, когда нужно предусмотреть все тонкости, оговорить возможные варианты, добиться, чтобы подчиненные уяснили свою цель. Да и отдохнуть разведчикам следует – идут ведь в ночь.

— Провели, — неопределенно ответил Бочкарев, стараясь, чтобы его голос звучал как можно тише, а слова – невнятнее.

— Коммунисты выступали?

Бочкарев оглянулся, ища спасение, увидел начальника разведки и, извинившись, поспешил переместиться к майору Сварливцеву.

— Готов? — спросил коротко тот. — Медали и документы когда сдашь?

— Вот прямо сейчас, — вздохнул Бочкарев. Он уже жаждал той минуты, когда окажется на передовой, когда отступят все эти приготовления и останется только его группа, тихая тревожная ночь и далекая цель впереди.

Но это случилось только через сорок минут.

В последней траншее он еще раз осмотрел своих ребят, молчаливых, настороженных, с рюкзаками и немецкими автоматами за плечами, мельком глянул на майора Ванника и стоявших за ним, и тихонько произнес:

— Порядок следования: саперы, старший лейтенант Петрак, сержант Белушев, я, связные, майор Ванник и его группа. Замыкающие – рядовой Закаилов и сержант Озеркевич. Вперед!

— Ни пуха, — шепнул стоящий рядом Сварливцев.

Они выбрались из траншеи и пригибаясь, быстрым шагом устремились вперед, к невидимой в темноте недалекой рощице.

Метров через сто пришлось остановиться – саперы нашли тонкую проволоку, очень коварную и вредную, в которой путаешься и выдаешь себя звуками, а потом осторожно щупали землю впереди себя, определяя возможные мины.

У рощицы Бочкарев остановил всех и прислушался. Окрест не доносилось ни единого звука, ни с нашей стороны, хотя по времени третий взвод уже начал выдвижение, ни с немецкой.