Читаем Петроград. Декабрь 1916 онлайн бесплатно
Серхио Перейра
“Петроград. Декабрь 1916”
Дорогой читатель, рассказ, который вы сейчас прочитаете, является всего лишь выдумкой автора. Все совпадения с реальными людьми и событиями случайны.
История и персонажи придуманы и не имеют никаких реальных прототипов, Поэтому не ищите параллелей героев рассказа с реальной историей.
I
— Тпру! Стой, Маруська, приехали! Барин, а барин, приехали! Трактир “Копенгаген”!
Ездок сбросив меховой полог, укрывавший его, вылез из саней, достал из портмоне несколько монеток, внимательно осмотрел их, те ли?
— Ещё бы прибавили полтинник, барин!
— Уже прибавил, а ты клянчишь! Стыдно, братец! — строгим тоном произнес “барин” и сунув возчику монеты, отворил дверь трактира.
На входе гостя встретил трактирный слуга в белых штанах и в такой же рубахе навыпуск, подпоясанной шнуром с кистям.
— Милости просим, господин хороший! Чего изволите?
“Господин хороший” удивлённо посмотрел на полового:
— Изволю, братец, откушать, а чего бы я ещё в трактир ходил? Не за песнями же?
Слуга помог гостью снять верхнюю одежду — длинную двубортную, крытую черным кастором, шубу на меху, почтительно замер, а получив котелок и в придачу к нему двугривенный, и пробормотав:
— Благодарствую, барин! — исчез, как и не бывало его вовсе.
Гость, одетый в светло-серую, весьма редкую в российских пределах, визитку, бежевый жилет, полосатые, в серо-черную полосу, брюки, и лаковые ботинки с замшевым, в тон жилета, верхом, застыл на мгновение у зеркала, поправил галстук, тёмно-серый пластрон натурального шелка, и быстрым шагом прошел в конец зала. Сел за свободный столик. Подошел буфетчик и почтительно склонившись, стал ожидать, когда гость сделает заказ.
Гость поднял на буфетчика чёрные, чуть выпуклые глаза:
— Как вас величать изволите, милейший?
— Кузьмич, мы, ваше благородие, Тимофей Кузьмич, стало быть!
Гость заливисто захохотал:
— Эка ты, Тимофей Кузьмич, загнул! Какой я тебе “благородие”? Пролетарий я. Умственного труда пролетарий. Доктор философии. Обычно меня Александром Львовичем кличут. Вот что, Кузьмич, сооруди-ка сперва водочки. У вас с этим как? “Сухой закон” ведь.
— В ресторациях и заведениях трактирного промысла первого разряда разрешено, Александр Львович! — со сдержанной гордостью за предоставленную “заведению трактирного промысла первого разряда” трактиру, Копенганен”, честь торговать горячительными напитками, — отвечал буфетчик Тимофей Кузьмич.
— Тогда вели сперва белой холодной смирновки со льдом, а на закуску…
— Балычок-с получен с Дона, Александр Львович!
— Ладно, Кузьмич, неси. И вот ещё что. Тут, с минуты на минуту, ко мне человек подойти должен. Вели, чтобы ко мне привели, к господину Парвусу, Александру Львовичу.
— Не сумнивайтесь, Александр Львович, исполним! Приятного вам аппетита!
II
…Дверь трактира распахнулась в очередной раз. Вместе с клубами морозного воздуха и снегом, внутрь вошёл невысокий господин в шубе мехом наружу и, то ли в калмыцком, то ли башкирском, меховом малахае. Вошедший господин отряхнул с себя снег, пробормотал что-то вроде “факинфрост”. Подоспевший слуга только диву дался! С каких же это таких сибирских весей к нам гость заявился?!
Господин зябко повел плечами, раздраженно поглядел в сторону окна за которым кружилась метель.
— Велите стопку водки принести, сударь? Для сугрева, так сказать!
— А давай-ка, э… — судя по всему, господин не знал, как правильно обратиться к слуге. Ну не хамским же барским, “братец”, именовать слугу, в самом деле!? ХХ век, как никак на дворе! Наконец нашёлся, — “Английской горькой”, большую рюмку, уважаемый!
— Простите, сударь! Не держим-с! Из патриотических, значит соображений! Есть водка, коньяк-с, шнапс! Ни джинов, ни висок не держим-с! Супостаты нагличане намедни Одессу со своих линкоров главным калибром обстреливали. Оперный теантр разрушили-с, Городскую Думу! Вандалы-с!
— Нет, шнапса не надо. Вели-ка лучше старшего приказчика позвать.
— Нешто осерчали, сударь? Простите великодушно! Я про то в “Копейке” читал-с! Сущая правда, сударь! Ещё пишут, что городовому снарядом оторвало голову! Ужас!
— Да нет! У меня тут встреча назначена. Господин Парвус ожидает.
— Так точно, сударь! Извещены-с, сей момент! Лишь ваши вещи отнесу в гардероб и проведу-с…
— Я имею честь видеть господина Парвуса, Александра Львовича?
— Да, — ответил Парвус, вставая из-за столика, — Александр Львович Парвус, доктор философии Базельского университета, а вы, сударь, Красницкий Владимир Александрович?
— Да, это я, сударь! Вы хотели говорить со мной? Но я не имею удовольствия вас знать.
— Присаживайтесь, господин Красницкий, разговор у нас с вами будет долгий, я надеюсь, — Парвус жестом пригласил гостя сесть, — Владимир Александрович, я много слышал о вас. Посетил даже ваше выступление в цирке Чинизелли. Вы талантливы, я бы сказал, что вы — чертовски талантливы! Вы достойны того, чтобы играть Гамлета на сцене Шекспировского театра “Глобус”, а обретаетесь, простите великодушно, в заметённой снегом России. Вы ведь англофил, не так ли, господин Красницкий? Вы имели постоянный и высокооплачиваемый ангажемент в Лондоне. Более того, вы не любите Россию, не правда ли?
— Господин Парвус, извольте объяснить мне зачем я вам понадобился? Если лишь для того, чтобы рассказать мне, как я “чертовски талантлив”, то простите, и позвольте откланяться! “Тайм из мани!”, как говорят англичане!
— Не гоношитесь, Красницкий! — Парвус резко осадил собеседника, — именно о “мани”, столь любимой вами “энергетической субстанции, проявленной в банкнотах и монетах”, мы и поговорим. Но прежде давайте поедим, Владимир Александрович. Тимофей Кузьмич! Угощаем знаменитого артиста! Сказывай, чем кормить будешь?
III
…Кузьмич посетовал на “скудость, вызванную военными действиями на фронтах” и предложил гостям на первое; тестовскую селянку — с осетриной и стерлядкой, уточнив, что стерлядка, само собой, — “как золото желтая, нагулянная стерлядка, мочаловская!”. Заедать селянку полагалось исключительно “расстегайчиками с налимьей печенкой”, а иначе: Профанация-с! — щегольнул Кузьмич иностранным словом, которое услышал, видимо, от репортёров “Петроградских Ведомостей” часто посещавших “Копенгаген”.
— А потом я рекомендовал бы натуральные котлетки а ля Жардиньер. Телятина, как снег, белая. От Александра Григорьевича Щербатова получаем-с, что-то особенное!
Парвус выругался про себя, — “скудость, вызванную военными действиями”! Страна непуганных идиотов! Нихрена вы не знаете и дай Бог и не узнает про то, какая она может быть — настоящая “скудость”.
Поглощая “скудную военную пищу” собеседники большей частью молчали, лишь иногда обмениваясь короткими замечаниями по поводу отменных вкусовых качеств того или иного блюда.
После обеда Парвус заказал кофе и ликёры. Красницкий от ликёра отказался, заметив, что он бы с удовольствием выпил стаканчик доброго шотландского скотча, который запрещён в Российской Империи по “патриотическим соображениям-с”. Актёр так мастерски спародировал питерский просторечный говор, что Парвусу на миг показалось, что напротив его сидит совершенной другой человек.
— Господин Парвус, согласитесь же, что это сущий бред и нелепица! Заставь дурака Богу молиться! Какое может иметь отношение виски к любви к Отечеству? Сегодня пьёшь джин и виски — завтра скажут: Родину продал! — горячился Красницкий.
— Парвус рассмеялся, — да вы, батенька, изволите афоризмами изъяснятся. Хоть бери и записывай.
— Да какие афоризмы, господин Парвус! Идиотизм! Если за невзначай сказанное по-английски слово можно оказаться в кутузке, то это — идиотизм, а не патриотизм! Ведь никто же не запрещал “Войну и Мир”, графа Толстого, которая, едва ли, не на четверть на “вражеском наречии” написана. Или то не французы Москву сожгли?
— Москву разграбила чернь, а спалил её полоумный губернатор Растопчин, — заметил Парвус, раскуривая тонкую филиппинскую сигару, — хочу заметить, Владимир Александрович, что можно быть отменным патриотом, сражаться с врагом и в то же время потреблять его “культурный продукт”. У меня в Германии есть приятель, командир подводной лодки, корветтен-капитан Кайзерлихмарине — Отто фон Штирлиц. Перед каждой торпедной атакой на британское судно, он заводит граммофон с пластинкой “Долог путь до Типперери”. Однако, летс ритёрн ту аур шип. Вот видите, господин Красницкий, никто меня не хватает и не тащит в страшные казематы. Вы значительно преувеличиваете ужасы “царской деспотии”, мой друг! Кстати, не вы ли, господин Красницкий, гастролируя этим летом в городке Юрмала, что в Лифляндской губернии, назвали Российскую Империю — “жёлтобилетной девкой”?
— Ах, вот оно что!— сразу севшим голосом произнёс Красницкий, — вы из Охранки?
Парвус с удивлением посмотрел на Красницкого:
— С какого такого бодуна, простите ради Бога, вы так решили? Да стал бы я угощать вас мочаловской белорыбицей и щербатовской телятиной, будь я из, как вы выражаетесь: “Охранки”? Господа, отличающиеся старомодными усами, котелками и пальто горохового цвета, будь за вами что-то действительно, не то, чтобы даже противозаконное, а лишь предосудительное, давно бы вас препроводили куда следует.
— А меня уже и препровождали, — мрачно заметил Красницкий.
— И что же? — Парвус с улыбкой поглядел на актёра, — руки-ноги целы, ногти не вырваны, то есть подноготной правды от вас не требовали? Провели профилактическую, так сказать, беседу. Вы, Красницкий, не враг. Вы — болтун! Притом, болтун талантливый и любящий деньги. А это значит, что вас не следует ссылать в Туруханский край или посадить в окопы под Архангельском. Вам следует заплатить и вы уже про вашу любимую Британию скажете: “Олд дёрти битч!”. Красницкий, я прав?
IV
…Но позвольте, сударь! — взвился Красницкий, — я попросил бы вас выбирать выражения! Я не позволю!
Парвус улыбнулся:
— Ну и не позволяйте, дело ваше. Разрешите лишь коротко ввести вас в курс дела. Насколько вы знаете, Владимир Александрович, у нас сейчас, смею заметить — война! “Большая игра”, которую Британия полтора столетия вела против Российской Империи, пришла наконец к своему логическому завершению — Мировой войне! Всякая война, как и всякий спор, имеют свои причины, но причины эти обыкновенно настолько неуважительны и незаконны, что воюющие стороны всегда стараются их скрыть. Вам навешают на уши пол-ушата квашенной капусты; защита морских торговых путей, борьба за передел сфер влияния на мировых рынках, территориальный раздел мира, борьба за его перераздел, отстаивание своих чисто национальных интересов, наконец.
Поверьте, всё это не имеет ни малейшего отношения к тому, что пол-мира оказались втянуты в кровавую бойню. Причина этого, отнюдь не экономика, сколько бы не убеждали нас в этом яйцеголовые профессора. Причина в другом. Всё и просто и сложно, одновременно. Нам говорят: Либерализм противостоит тоталитаризму. Демократия — авторитаризму. Не буду сейчас вдаваться в дискуссию с вами, Владимир Александрович, на тему насколько соответствует принципам демократии конституционная монархия в Британии и насколько погрязла в “трясине авторитаризма” царская Россия. Нужно просто принять это как данность, что ничем хорошим этот, так называемый “либерализм”, не закончится. Мир погрязнет в разврате и пучине вседозволенности. Толпы извращенцев будут устраивать свои парады на улицах мировых столиц. Мэрии Лондона, Парижа, Берлина, будут сочетать законным браком девицу с девицей и юношу с юношей. Президентами, премьер-министрами, министрами иностранных дел, будут становиться откровенные клоуны, актёры синематографа и прочие странные личности. А министрами обороны — многодетные матроны!
Парвус замолчал, иронически оглядел Красницкого с ног до головы. Тот, одетый в пиджачный костюм, бриджи и ботинки на высокой каучуковой платформе — по ставшей весьма популярной у штафирок “военной моде”, внимательно слушал своего визави, попивая портвейн, на который согласился, наконец, взамен “не патриотического виски”:
— Вот вы, господин Красницкий, например, могли бы стать через сто лет президентом большого европейского государства.
Красницкий рассмеялся, — увольте! К чему оно мне?
— Весьма разумно рассуждаете, Владимир Александрович, в отличие от некоторых ваших коллег, — сухо заметил Парвус, — итак: априори я противник грядущих перемен, грозящих миру неисчислимыми бедами и катаклизмами. Что следует из этого, господин Красницкий?
Тот лишь плечами пожал, Дескать, не моё это, актёришки, дело!
— А следует из этого то, что, как мир нужно отвоевывать у войны, так и настоящее надо защитить от будущего. И этим мы и будем, Владимир Александрович, вместе с вами заниматься!
Красницкий от удивления поперхнулся портвейном, — “защищать настоящее от будущего”? — откашливаясь, повторил он слова Парвуса.
— Вот именно, именно так, Красницкий! — Парвус коротко хохотнул, — “Партия сказала надо — комсомол ответил есть!”
— Кто, простите, ответил? Ком-со-мол? Это по-французски?
Парвус весело засмеялся:
— По-советски, друг мой, по-советски!
V
… Господин Парвус, помилуйте, ну какой из меня лазутчик? Да, верно, изъясняюсь на англицком наречии, пожалуй не хуже, а если честно, то и лучше, чем на языке берёзок и осин. Но это и всё! Я не отличу пистолета от револьвера, и понятия не имею на что там жать, чтобы они выстрелили. Я не сумею, господин Парвус, пробраться на Даунинг-Стрит 10, чтобы подсыпать крысиного яду в чай премьер-министру, сэру Дэвиду Ллойд Джорджу, или заколоть отравленным кинжалом Первого лорда Адмиралтейства, в отместку за варварские обстрелы Ялты и Одессы!
А ведь он глуп, — подумал вдруг Парвус, — нет, не дурак, а просто глуп. Я ещё не видел ни одного не глупого актёра.
— Да полноте вам, сударь! Что за кровожадные мысли приходят вам в голову?! В современной войне, хоть десять премьеров отрави и дюжину лордов Адмиралтейства заколи, да что там премьеры и министры?! Половину Гранд флита, пусти на дно и то не добьёшься победы!
Красницкий удивлённо посмотрел на Парвуса:
— А разве побеждает не тот у кого; больше пушек, дредноутов, аэропланов, бронеходов? Да и, просто, солдат?
