Читаем 19 лет онлайн бесплатно

«Только человек спасает человека»

Говорят, мы мелко пашем,

Оступаясь и скользя.

На природной почве нашей

Глубже и пахать нельзя.

Мы ведь пашем на погосте,

Разрыхляем верхний слой.

Мы задеть боимся кости,

Чуть прикрытые землей.

Варлам Шаламов

Люди старшего поколения, привыкшие называть себя «советскими людьми» намертво помнят даты: 1917, 1937, 1941, 1945, 1956 годы. Это революция, пик «политических репрессий», начало и конец войны, 20-ый съезд партии… Сложное и непонятное слово «репрессии», по-моему, вошло в обиход после 20-го съезда (1955г), а до этого говорили просто – «забрали», «посадили», «сидит»…

Репрессии по-советски - это когда свои убивали или отправляли на каторгу своих же, ни за что, безо всякой вины, чтобы страной правил страх, а кормил её бесплатный труд каторжников. Причём, соратники и последователи славного Феликса старались, особенно поначалу, когда ещё было из кого выбирать, вырвать самых лучших, молодых, талантливых, образованных, честных, преданных власти. «Дураки нам не нужны» - говаривал следователь моему отцу. От этой участи был застрахован только один человек в стране.

«Политические» – почему? Я бы сказала точнее – советские репрессии, ведь большинство репрессированных не имело никакого отношения к политике и не состояло в единственной партии. Видимо, это слово отражало внутреннюю политику государства – осуждение по политическим статьям УК громадных масс своего народа, хотя среди невинно осуждённых была значительная часть попавших в лагеря «за административные нарушения». Правда, узнали об этом несчастные люди уже в лагере, так как никакого обвинения им не предъявили, следствия и суда не было. Маршрут такой – арест, тюрьма, лагерь и через несколько месяцев приговор уже в лагере. Это практиковалось в конце войны и после неё – нужна была свежая рабочая сила. Органы не успевали соблюсти формальный «маршрут». В их числе была и моя мать.

Вся страна, по большому счёту, была гигантским лагерем из которого удавалось вырваться единицам. Система заложников неукоснительно действовала до перестройки.

Масштаб уничтоженных страной сограждан близок к потерям Советского Союза в Отечественной войне. А.Н.Яковлев, многие годы возглавляющий комиссию по реабилитации, называет число погибших в результате политических репрессий в 25 млн, а погибших в Отечественной войне – 30 млн.

Правительственная комиссия 1955-1956 годов (возглавляемая Ольгой Шатуновской) выявила, что число осуждённых с 1936 по 1941 годы (за 6 лет!) составило около 21 млн. человек, приговорены к расстрелу приблизительно 7 млн. человек. Из отправленных в лагеря и ссылки из них до 1956 года дожили 200 000 человек. Менее 10%! А ведь массовые репрессии продолжались с 1917 до 1953г, их пик пришёлся на 36-37гг.

В 1996году отец написал в стихотворении «Матчыны слёзы»:

Ён гнаў у агонь, у свінцовыя буры

Праз ваенкаматы і пракуратуры.

На ўсход і на захад ішлі эшалоны

І ў пекле знікалі мільёны, мільёны.

О войне пишут, говорят, снимают фильмы, ставят спектакли, проводят роскошные шоу в дни победы. И отдельные честные, грамотные историки, кинематографисты, писатели написали и пишут о ней хоть куски правды.

А о них, многих миллионах жертв советских репрессий? Что мы знаем о них, о том времени, о грандиозности замысла по организации и осуществлению «советского рая» такой ценой? А какую цену заплатила Беларусь, её культура, её генофонд? В советские времена она старалась бежать впереди паровоза… И хотим ли знать? Ведь это основополагающие страницы нашей истории ХХ века.

Из выживших, вернувшихся на родину и в литературу только единицы смогли и осмелились рассказать, написать, вспомнить то время, погибших и выживших. А издать это стало возможным только в конце 80-х, начале 90-х годов.

С. Граховским написаны автобиографические повести, рассказы, воспоминания, статьи, выступления о судьбе поколения моего отца в период 1936 – 1955гг. В собранной мною прозе есть много благодарных слов о благородстве, мужестве, смелости, взаимопомощи его «соратников» по тюрьмам, этапам, лагерям, ссылкам. Всех он помнил (у него была блестящая память, которая помогла ему выжить) и поддерживал многих на протяжении всей оставшейся, относительно благополучной, жизни. Считаю необходимым сказать, что он и в лагере помог многим сохранить своё достоинство, веру в людей, выжить.

Первый читатель этого предисловия спросил: «А кому адресована книга, на какого читателя она рассчитана?» В трилогии присутствуют десятки фамилий людей со всех концов «нашей необъятной родины». Для тех, кто хочет знать историю страны ХХ века, её национальной элиты, её генофонда. Для тех, кто по крупицам собирает сведения о своих предках, о горькой их судьбе. Насколько мне известно, в «Зоне молчания» - все имена подлинные, в «С волчьим билетом» и «Такие синие снега» изменено по одной фамилии из желания автора не навредить потомкам.

Хочу обратить особое внимание читателей на строки посвящённые людям с « другой стороны баррикад» и, тем не менее, помогавшим несчастным «прокажённым». Их милосердие было выше страха за судьбу свою и своих семей, детей. Всегда и везде есть люди и ЛЮДИ. Отец писал, что только человек спасает человека; не бог весть какая мудрость, но часто ли мы помним об этом? Не все прочтут книгу полностью и потому я хочу назвать хотя бы некоторые фамилии, которые слышала с детства от вечно благодарных родителей. Пусть их дети, внуки гордятся их смелостью, благородством. Я не знаю некоторых имён, могу чуть напутать в датах, должностях и написаниях фамилий, но, верю, что они будут узнаны и их потомки простят меня.

Владислава Францевна Луцевич (жена Я.Купалы)

Вл. Вербила (соученик по институту)

Шадурин (нач. отдела кадров Мин. образования БССР в 1946г.)

В.Д.Бань (директор школы в г.п Уречье в 1947-1948гг)

С.Г. Цокур (начальник лагпукта Унжлага в 1943-1946гг)

А.Н.Цибулько (зав. Районо г. Слуцка в 1946г)

Р.Я.Фрид (учитель школы в г.п Уречье в 1946-1949гг)

Семья Карпиевичей (г.п.Уречье)

Генерал Кокучаев (НКВД, г. Новосибирск 1950-1955гг)

Андросов (нач. Облоно г. Новосибирск 1950-1955гг)

Кулагин (зам нач. Облоно г. Новосибирска 1950-1955гг)

Е.П.Путин (директор школы в с. Биаза Новосибирской обл)

Н.И.Бобрик (двоюродный брат С.Граховского)

М.И.Бобрик (двоюродная сестра С.Граховского)

Конечно, этот список далеко не полон. Многие записки, письма-треугольники, нацарапанные на обрывках бумаги черт те чем, выброшенные из арестантских вагонов нашли своих адресатов, в том числе и родителей моей матери. Нашлись смельчаки, которые, рискуя собой, их подняли, вложили в конверты, опустили в почтовые ящики.

Изучая наследие моего отца, я пришла к неожиданному для себя выводу, что он кроме литературного, учительского, организационнного таланта обладал редким человеческим талантом – быть благодарным людям, помнить добро, видеть в них лучшее. Сколько тепла, нежности, искреннего восхищения он вложил в воспоминания о коллегах, друзьях, незаслуженно забытых современниках. И даже близко ничего подобного не написано о нём. Не каждому дано…

Настало время очередного скорбного юбилея, самых кровавых 1936-1937годов. 80 лет! Юбилей катастрофы белорусской литературы. Большинство литераторов было арестовано в сентябре-октябре 1936года, а приговоры были вынесены через год, в октябре 1937года.

Давно ушли немногие уцелевшие жертвы той эпохи. Стремительно уходят их дети. Мне захотелось собрать в одну книжку написанное отцом на эту тему – «Девятнадцать лет». Сначала только прозу в моём (с небольшими исключениями) переводе на русский язык. При этом я сознательно позволила себе русский язык с «белорусским акцентом». Ведь наши читатели, в основном, люди «тутэйшыя» и их не смутит редкое вкрапление белорусских словечек, некоторый языковый колорит нашей стороны.

Я, конечно, нашла не всё, масса материалов разбросано в периодических изданиях - это работа для литературоведов. Однако, и собранное мною не вместила одна книга. Пришлось ограничиться самым значительным - автобиографической трилогией. Остальная проза на эту тему, как и поэзия еще ждут своего часа. Мой отец в первую очередь поэт, и, конечно, есть целый пласт поэзии на эту трагическую тему. Возможно, собрать её в книжку «Дзевятнаццаць гадоў» будет моей следующей задачей. Но только на белорусском языке.

Он создал целую литературу об этой страшной эпохе пожравшей цвет нашей нации и искалечившей последующие поколения.

А преступления власти остались безнаказанными. Палачи остались героями. Жертвы ни в малой степени не отомщены и не увековечены в нашей памяти.

Алексей Симонов написал так: «Говорят, мы живём в жестокий век. Лично я не согласен. Не знаю, как век целиком, а вторая его половина – о которой я могу судить как участник, - начинающаяся со смерти Сталина, представляется мне периодом всепрощения со всё уменьшающимся расстоянием между преступлением и отсутствием наказания. Полувек короткой памяти. Полувек, где в полную меру расцвели плоды теорий, переводивших совесть из категории личной ответственности в категорию общей безответственности.» («Частная коллекция»)

Татьяна Граховская

март 2016г

Зона молчания

Исповедальная повесть

Я и Сам о Себе свидетельствую,

свидетельство Мое истинно; потому что

Я знаю, откуда пришел и куда иду…

Евангелие от Иоанна, гл. 8, ст. 14

СЛОВО ПЕРЕД ИСПОВЕДЬЮ

…Я постился два десятка лет перед исповедью. И вот настала пора моей поздней осени, пора откровенной исповеди, ибо зазимок стучится в двери, а холодная короткая весна моих несбывшихся надежд промелькнула давно и безвозвратно.

В начале моего лета ударил страшный гром и свирепая гроза погнала прочь от дома делить на мученических дорогах горькую судьбу с миллионами невольников, отмеченных страшным тавром 58-й пробы.

Я дважды прошёл все круги ада и не сломался, не пропал бесследно на таежных окровавленных трассах. Смерть изо дня в день подстерегала каждого из нас, глядела в стекленеющие глаза и собирала щедрую дань. Но я не поддался ей.

В самой безысходной беде только человек спасает человека, только добро и сострадание ведут из мрака безнадежности к жизни и избавлению. Из тысяч вернулись единицы, из миллионов — сотни. Всё меньше и меньше остается свидетелей того кошмарного времени, когда каждый боялся собственной тени, когда сын не отваживался признать оклеветанного и замордованного отца, а отец — сына, когда по лужам праведной крови с изуверским скрипом ступали сапоги палачей.

Всё окрест от горизонта до горизонта тонуло во мраке лжи и казённой патетики; бравурные марши и громкие рапорты заглушали людской стон, плач и бандитские выстрелы в затылки честнейших сыновей народа.

Осиротевшие дети под гул барабанов и горнов, глотая слезы, по команде благодарили «любимого отца всех народов за свое счастливое…» сиротство. Сколько их не знало отцов и матерей?! Сколько их искало родные могилы, не нашло и никогда не найдет?! Убийцы умели заметать кровавые следы.

Я видел всё и всё пережил. Судьба смилостивилась, помогла мне выйти живым из ада и стать Свидетелем на Суде Истории. Я помню сотни фамилий, имен и лиц своих побратимов по неволе, что навсегда остались в вечной мерзлоте. Я помню садистов-следователей, преступников-«судей», надзирателей, лагерных начальников и конвоиров. Помню всё до мелочей и клянусь каждым словом, каждой строкой говорить только правду, чтоб знали люди и никогда не позволили обмануть себя новой ложью, новой изощренной дьявольщиной. Свидетельствую, дабы наши потомки познали истинную волю, равенство и счастье на воскресающей земле. Клянусь и свидетельствую.

«ШАГ ВЛЕВО, ШАГ ВПРАВО»…

Одуревшие от нестерпимо густой духоты в набитом арестантском телятнике, мы вывалились через сдвинутую в сторону дверь в глубокий снег и плотное кольцо конвоя. Лёгкие разрывало от холодного свежего воздуха. После полумрака прокопчённого вагона искрящийся снег и звонкая синева неба до слез слепили глаза. В них кружились радужные кольца, росли, уплывали, пропадали и кружились вновь. От долгой неподвижности на нарах и под нарами деревенели ноги, их пронзали острые иголки, они были как чужие.

Единственная железнодорожная колея блестела меж сугробов и пропадала вдали. Вокруг заиндевевшие леса и леса. Неподалёку на сухостоине зловеще каркает ворона, словно предчувствуя скорую поживу, видно, принюха-лась к особенному арестантскому духу.

Пока выбирались последние, я разглядел поблизости небольшой дом из кругляка с побитой ржавчиной вывеской: «Ст. Постой Ж.Д.НКВД СССР». Это и есть наше пристанище. Но долго ли простоим на этом Постое? Наверное, кто-то из нас останется в этих лесах и снегах навсегда. Нигде ни души, кроме станционной постройки, ни дымка. Значит, погонят куда-то дальше.

Глубокий сыпучий снег пьянит давно забытым запахом замерзшего на стуже льняного белья, тишина и заметённый лес напоминали что-то родное, утраченную и недосягаемую волю.

Нас оцепили спереди, сзади и с боков конвоиры в серых шинелях и черных кубанках, они глядели на нас настороженно и с ненавистью, держа на изготовку длинные винтовки со штыками. Смотрю на них и думаю: «Что же погнало вас на эту собачью службу? Ведь вы, как и мы, лагерники, только по разные стороны проволоки. Кто надоумил вас, что мы «враги народа»? Может, честнее и преданнее нашему строю, чем мы, нет людей, а враги — это те, что целый год мордовал нас, выбивая неправду, чтобы честных людей подвести под «вышку» или загнать на погибель в шахты и в эти непроходимые леса. Какому дьяволу служат те, что истово ломали ребра старым коммунистам, что загоняли женщинам в соски отточенные карандаши, что ножками стульев мозжили пальцы ног и месяцами гноили в холодных и тёмных карцерах? Это они согнали нас сюда, а вас заставили держать нас на мушке. Где ж она, правда? И была ли она, существует ли вообще?»

Эти вопросы второй год бьют и бьют по мозгам, выворачивают душу, ни днем, ни ночью не дают покоя. Тем временем из вагонов сползают наземь немощные старые арестанты. Они копошатся в снегу, не могут подняться на ноги, а нам не разрешают подойти и помочь им.

В сторону отошел низкорослый, перетянутый ремнем и портупеями, с жёлтым портфелем в руке начальник конвоя и неожиданным для коротышки голосом зычно скомандовал: «Стро-о-ойся! Разобраться по четыре. Прадапраждаю: шаг влево, шаг вправо…» - тут кто-то буркнул: «…прыжок вверх…» «Прекратить агитацию!» — гаркнул начальник и закончил давно освоенную молитву: — …конвой стреляет без прадупраждення!» Пожалуй, этот белыничский или чаусский хлопец не одного своего земляка и соседа проводил в последний гибельный путь. Эх, думы, горючие думы, нет от вас спасу!

По обе стороны лагерной однопутки стоял мрачный, заметённый снегом лес. Позади нас, кружились, бросались на наши следы и вновь взлетали вороны, с елей шурша сползала снежная навись.