Читаем 1793 (СИ) онлайн бесплатно

Париж, 1793 год

Пьер сидел, развалившись в кресле и вытянув под столом скрещенные ноги, и пускал солнечный зайчик по стене. Зайчик метался от пола к потолку и обратно, будто безумный. Зайчик был в панике. А Пьеру было скучно.

- ...никогда даже помыслить не мог, чтобы причинить вред Республике! Я всегда был её верным слугой! Пресвятой девой клянусь вам, господин комиссар, умоляю, спросите хотя бы у...

- Гражданин комиссар, - равнодушно поправил Пьер, всё так же разглядывая трясущегося от страха зайчика на стене. - Филипп, зафиксируйте в протоколе, что допрашиваемый симпатизирует папистам.

Секретарь послушно заскрипел пером. Допрашиваемый - Пантань, Фредерик де, дворянин, во времена абсолютизма - граф, сорок один год, подозревается в сочувствии контрреволюционной группе де Бавилля - онемел от ужаса. Поток слезливых оправданий, успевший Пьера порядком утомить, оборвался на полуслове. Пантань стоял посреди кабинета, переминаясь с одной затёкшей ноги на другую, постоянно оборачивался на молчаливых приставов, карауливших дверь, и отчаянно пытался спасти свою тощую аристократическую шейку. Пьер знал, что тщетно, но Пантань пока пребывал в счастливом неведении, и трясся, в точности как тот зайчик, которого пускал Пьер по стене за его спиной.

- Господин... гражданин комиссар! - пискнул Пантань, и Пьеру показалось, что он вот-вот упадёт на колени. - Помилуйте, оговорился! Какие паписты, что вы?! Я всегда, всегда был на стороне Республики! Более того, ведь это я, я сообщил госпо... гражданину Монуару время сбора проклятых бавиллистов! Вы спросите его, спросите!

- Довольно, - поморщился Пьер. - Увести.

- Гражданин комисса-а-ар!..

Пьер опустил зеркальце отблескивающей стороной вниз. Зайчик, задохнувшись, погиб. Приставы выволокли скулящего Пантаня за двери. Пьер брезгливо вздохнул и щелчком загнал зеркало под бумаги. Его выронила из барсетки какая-то из сегодняшних арестанток, и Пьер забавлялся с ним, когда скука предсказуемых рутинных допросов становилась совсем невыносимой.

- Дописали, Филипп?

- Да, гражданин комиссар.

- Давайте сюда.

Он поставил под протоколом допроса ленивый росчерк, тем самым подписав Пантаню смертный приговор. Трибуналу этого будет вполне довольно, чтобы послать бедолагу на гильотину, несмотря на его заслуги перед Республикой. Самое омерзительное, что Пантань говорил правду: без его помощи они действительно и в этот раз не взяли бы банду Бавилля. Они знали, что гнездо контры находится под прикрытием одного из публичных домов на бульваре Клиши, но не обладали сведениями ни о его точном расположении, ни о времени сходок. Потом Монуар как-то вышел на Пантаня; купить того за обещание помилования оказалось делом пяти минут. Но Монуар не любил стукачей, и Пьер их не любил, да и Конвент постановлял при первом удобном случае заносить их в подозрительные. Порой им, конечно, сохраняли жизнь, но лишь если они ещё могли оказаться полезны. Пантань был заурядной одноразовой шестёркой, только и всего.

Пьер потянулся, хрустнув суставами, бросил взгляд на часы. Начало седьмого. Он допрашивал арестованных бавиллистов с шести утра и устал, как лошадь.

- Много их там ещё? - вздохнул он.

- Последний.

- Ну, давайте.

Последний, слава богу роялистов... А потом домой, ванну, чашку горячего грога и спать...

- Введите! - повысив голос, приказал Пьер.

Пока приставы втаскивали в кабинет очередного допрашиваемого, Пьер, щурясь, смотрел в окно. Здесь, в старом городе, темнело совсем рано, к тому же окна его кабинета выходили на восток, и во второй половине дня, особенно в пасмурную погоду, в помещении становилось почти сумрачно. Пьер в который раз пожалел про себя беднягу Филиппа, который слепил тут себе глаза с утра до ночи. Не сегодня, правда - последние дни осени выдались ясными, и свет заходящего солнца скользил по стеклу.

- Имя, происхождение, возраст, место жительства, - монотонно проговорил секретарь.

- Ага, значит, теперь мы хватаем в борделях всех подряд, сами толком не зная, кого сцапали, так, что ли?

Пьер медленно повернул голову. У него был длинный день, и меньше всего на свете ему хотелось, чтобы последний на сегодня допрашиваемый оказался очередным сволочным выскочкой, из которого приходится выбивать каждое слово. В любом случае человек, действующий на нервы комиссару Ванелю в конце рабочего дня, был изначально обречён. "Никакого допроса, - спокойно подумал Пьер. - Подпишу протокол, не глядя, и чёрт с ним".

Думал он так ровно до того момента, когда встретился с арестантом глазами.

Проклятье, допрос всё-таки будет. И, возможно, затянется.

У Пьера была хорошая память на лица, но этого человека он никогда раньше не видел. Значит, не рецидивист, и вряд ли известный подпольщик, хотя обычно они выглядят именно так. Невысокий, изящный, холёный аристократишка с породистым, исключительно дворянским лицом: тонкий нос Бурбонов, высокие скулы, впалые щёки, покрытые лёгкой синевой двухдневной щетины, гладкий крутой лоб под слегка растрепавшимися светлыми волосами. Глаза - пронзительные, серо-голубые, исполненные именно той ледяной надменности, за которую подобные лощёные красавчики из высшего света и лишаются головы. Всё в нём говорило о безграничном презрении к окружающим - от безупречно прямой, несмотря на выкрученные руки, спины, до стиснутых в стальную полоску тонких губ.

Пьер не причислял себя к чрезмерно ретивым служителям республиканских идей. Он редко посещал казни и не находил удовольствия в осознании того, что посылает на гильотину в среднем от десяти до тридцати человек за день. Но иногда, совсем редко, ему в руки попадали типы, которых он отправлял в объятия доброй тётушки с нескрываемым наслаждением. И тогда он любил подзатянуть процесс, пусть даже это стоило бы ему лишних часов сна.

Чёрт с ней, с этой ванной, подумал Пьер. Вымоюсь утром.

- Будьте любезны отвечать на вопрос, гражданин, - очень вежливо сказал он, сцепляя пальцы в замок.

- Вот уж избавьте от удовольствия считаться гражданином этой сраной страны, - усмехнулся арестант.

Филипп тоскливо вздохнул. Он таких типчиков не любил, зная, как долго обычно тянутся подобные допросы. Ну ещё бы - ему и не поиграть с ними даже, знай конспектируй гадости, которые они болтают о Республике, да ещё и красней за них, негодяев. Филипп был очень исполнителен, но до крайности щепетилен. Впрочем, именно эти качества делали его хорошим секретарём.

- Хорошо, тогда, с вашего позволения, я сделаю это за вас, - всё так же любезно проговорил Пьер и потянул из стопки бумаг последнюю папку. Неторопливо раскрыл её, минуты две перебирал бумаги, следя, чтобы ни один мускул на лице не дрогнул. Арестант молчал, хотя Пьер всё так же чувствовал на себе его насмешливый взгляд; Филипп пыхтел, под потолком громко жужжали мухи.

- Откройте окно, дышать нечем, - резко сказал Пьер.

Филипп вздрогнул, арестант не шелохнулся. Один из приставов выполнил приказ. В кабинет заполз тяжёлый воздух вечернего города.

- Лабрен, Анри де, дворянин, двадцать пять лет, подозревается в участии в контрреволюционной группе де Бавилля...

- На каком основании?

Пьер вперил в арестанта немигающий взгляд.

- Вы имеет право говорить, только когда к вам обращаюсь я, - медленно сказал он. - Советую запомнить это, гражданин Лабрен.

- Что бы я ни делал, мне не нужно соизволение плебея.

- В таком случае вам вставят кляп, и будут вынимать его лишь тогда, когда мне захочется услышать ваш голос.

- Как это на вас похоже, - ничуть не смущённый угрозой, протянул Лабрен. - Не слишком-то убедительны ваши убогие доктрины, если вы...

Пьер спокойно кивнул. Один из приставов шагнул вперёд и ловко вставил между зубов Лабрена деревянный брусок, быстро затянул тряпичные завязки у арестанта на затылке. Тот, разумеется, немедленно умолк, но вместо растерянности или возмущения, обычного в такой ситуации, на его лице проступило только нескрываемое отвращение.

- Я не шучу, гражданин, - невозмутимо сказал Пьер. - В условиях новой Республики мой рабочий день ограничен восемью часами, а я сижу тут уже тринадцать, и не намерен тратить на вас больше, чем положено. Впредь прошу вас не злоупотреблять моим терпением. Итак, - он опустил взгляд к бумагам, которые по-прежнему держал в руках, - вы были задержаны в доме терпимости, известном как заведение мадам Лавернэ, в три часа ночи сего дня, в числе прочих девятнадцати лиц, из которых шестнадцать были признаны членами контрреволюционной банды, возглавляемой Огюстом де Бавиллем. По предварительной версии, вы оказались там с целью разработки плана подрыва доверия гражданского населения к идеям Республики. Если вы имеет что сказать в своё оправдание, я дам вам такую возможность. Однако если вы снова начнёте поносить Республику, кляп будет водворён на место, а вас препроводят в камеру. Вам есть что сказать, гражданин?

Лабрен кивнул. Не быстро и лихорадочно, как поступают в таких случаях подобные ему аристо, обычно к этому моменту уже начинающие осознавать серьёзность своего положения - нет. Он просто чуть наклонил голову - это даже с трудом можно было назвать кивком, но Пьер вдруг понял, что хочет так расценивать этот жест, несмотря на всю его возмутительную снисходительность.

Он подал знак приставу. Тот вынул брусок изо рта арестанта, и Пьер увидел капли слюны, влажно блеснувшие на лакированной поверхности.

Наверное, всё началось в тот миг. Да, именно тогда.

Лабрен сжал губы, незаметно - как ему казалось - сглотнул скопившуюся во рту слюну. И сказал:

- Всего лишь девятнадцать?

Пьер на миг растерялся. На миг, может быть, даже меньше - он был уверен, что ни арестант, ни приставы, ни Филипп не успели ничего заметить. Но он сам заметил это - и испугался. Никогда прежде во время допросов арестантам не удавалось поставить его в тупик даже на секунду. А сейчас ему потребовалось напрячься, чтобы понять, о чём говорит Лабрен. И это было плохо, очень плохо.

"Зря я его сейчас вызвал, - мелькнуло у Пьера. - Я слишком устал сегодня".

Но отступать было поздно, и он спросил, сохраняя внешнюю невозмутимость:

- Что вы имеете в виду?

- Мне любопытно, отчего вы сцапали только два десятка, тогда как у мадам Лавернэ одних только девочек наберётся больше?

- Вы снова испытываете моё терпение, гражданин Лабрен, - холодно произнёс Пьер. - Здесь комиссариат Революционного трибунала, а не полицейский участок. Нас не интересуют шлюхи.

- Да ну? Хотя, возможно, они вас и впрямь не интересуют, гражданин комиссар. Но только коль уж вы выволакивали из коек их клиентов, можно было и девочек прихватить за компанию, почему бы и нет?

Филипп возмущённо засопел, явно не понимая, как Пьер терпит этого наглеца. Пьер понял, что ещё немного, и он поставит под угрозу свой авторитет, но остановиться не мог.

- Гражданин Лабрен, я сказал, что вам дадут возможность сказать слово в своё оправдание, а не...

- Я и говорю, - беспечно перебил его арестант. - Говорю, что пожелал засадить юной красотке, но выбрал для этого неудачное время, потому как именно прошлой ночью ваши ищейки устроили в моём любимом борделе облаву. Я бы ещё понял, если бы вы замели всех - революционное ваше положение, чёрт подери, вы воображаете, будто имеете право. Но какого дьявола вы похватали кого попало, вот что мне небезынтересно.

- То есть вы хотите сказать, - в самом деле теряя терпение, раздражённо перебил Пьер, - что всего лишь развлекались со шлюхой, так, что ли? И, само собой, не имели ни малейшего представления о том, что этажом ниже заседает контра?

- Ну, "развлекался" - это сильно сказано, - усмехнулся Лабрен. - Девка оказалась весьма посредственных умений. Но в остальном верно.

Пьер вдруг понял, что не уверен, что он лжёт.

Аристократы такого типа делились на две группы. Первая состояла из спившихся и разорившихся ещё во времена монархии дворяшек, которым было плевать в равной степени и на роялистов, и на республиканцев. Они проводили время в оргиях и пьянстве, и вреда от них не было никакого - напротив, они наглядно символизировали свой загнивающий класс и невольно служили превосходной ходячей пропагандой нового социального уклада в противовес старому, который собою являли. Представители же другой группы на людях вели себя точно так же, но на деле именно они оказывались самыми злостными и опасными заговорщиками, организовывающими теракты и вывозящими за границу целые семьи врагов Республики. Слать на гильотину первых было не только несправедливо, но и непредусмотрительно; вторых следовало при первой же возможности изолировать и предать трибуналу.

Вся проблема заключалась том, что отличить одних от других порой было очень сложно. Обычно в этом помогало исключительно охотничье чутьё, на которое Пьер никогда не жаловался. Но сейчас оно молчало. Пьер не знал, кто перед ним - погрязший в распутстве аристо или умело играющий такового деятель контры. Разумеется, проще всего было предположить второе и отправить ублюдка на гильотину... но Пьер не хотел этого делать.

Так было бы неинтересно.

Он услышал оглушительно громкое сопение Филиппа и вдруг понял, что уже несколько минут молчит, не сводя глаз с арестанта. Со стороны это вполне могло сойти за психологическую атаку, но ведь Лабрен так и не отвёл взгляд. Пьер едва не вздрогнул, когда понял, что арестант всё это время смотрел на него - и не пустым взглядом, как сам Пьер, вовсе нет. Цепким, пронизывающим, изучающим... и всё таким же невыносимо надменным. Будто он здесь был комиссаром, а Пьер - допрашиваемым.

Пьер моргнул, захлопнул папку, откинулся на спинку кресла.

- Что ж, вы как минимум получили возможность убедиться, до каких последствий доводит порок, - сухо сказал он. - Мы продолжим завтра. Увести.

- Что-то мне подсказывает, что вам это ещё только предстоит узнать, комиссар, - негромко сказал Лабрен, и Пьер вздрогнул. Теперь - вздрогнул по-настоящему, так, что это заметили все - и изумлённо вскинувший брови Филипп, и замершие на миг приставы, и, разумеется, Лабрен. Только последний не отреагировал на это никак - ни насмешливых взглядом, ни надменной улыбкой, и это окончательно поставило Пьера в тупик.

Когда дверь за арестантом закрылась, Филипп осторожно сказал:

- Вы устали сегодня, господин комиссар.

- Да, - сказа Пьер и, прикрыв веки, с силой надавил пальцами на глазные яблоки. - Очень.