Читаем 1600 лет под водой онлайн бесплатно

Я соскользнул с трапа. Легкий всплеск — поверхность воды сомкнулась над головой, и я стал плавно погружаться в берилловую глубь. Встречай меня, Эпидавр! Я первый гость твой за шестнадцать столетий! Если поблизости и слонялись акулы, то, наверное, велико было их изумление при виде призрака, который, будто спустившись к ним с небес, парил меж островерхих крыш древнего города!

В то утро мы избороздили бухту вдоль и поперек. С правого борта к яхте был пришвартован резиновый плотик со стеклянным дном, на котором плыл Ханс, а у левого борта стояла Бел с аквалангом и в маске, готовая ринуться вниз по первому сигналу. Видимость была ничтожной, дно едва-едва просматривалось, а о том, чтобы осмотреть глубинную часть бухты, нечего было и думать, во всяком случае до более солнечных дней.

Несколько грузил с ярко раскрашенными поплавками лежали на палубе, дожидаясь своего часа: они вылетят за борт, как только покажется что-нибудь стоящее, но… за три часа напряженного наблюдения мы не увидели ничего интересного — лишь нескончаемые кущи струящихся водорослей да несколько светлых островков песка и ила на дне. А потом похолодало, и начался дождь. Согласитесь, не очень обнадеживающее начало. И вдруг… по крику Ханса я швыряю поплавок за борт и одним усилием выбрасываю рядом с ним якорь. Эхолот показывает около одиннадцати метров.

Ханс и Бел торопливо вскарабкались на палубу и натянули многочисленные доспехи. Я сделал то же самое…

Какая-то рыба подплыла во всем яркоцветье своей пестрой чешуи и ткнулась мне в живот толстыми выпяченными губами. Это губан. Любопытный обитатель средиземноморских глубин бросал вызов самой смерти; он отважно покинул свое убежище в скалах, чтобы взглянуть на уродливого пришельца из другого мира. Возможно, в душе его жил исследователь. Что ж, приятель, ты достоин всяческого уважения и сочувствия.

Я расстался с ним резким толчком, когда, отчаянно барахтаясь, пытался оторвать свое распростертое тело от жесткой постели морского дна. Взяв, по всей видимости, слишком много груза, я, как это часто бывает в таких случаях, оказался плотно прижатым к слою ила на дне. Когда же мне удалось наконец выбраться из пены морской, темное марево взметнувшейся мути уже поглотило все вокруг. Выждав, пока оно осядет, я осмотрелся. Было довольно грустно и пустынно. Что-то Бел слишком копается… Обычно она прыгает сразу же за мной. Может быть, что-нибудь не в порядке с костюмом? Я снова огляделся. Ага, вот и она плавно скользит слева, оставляя позади себя шлейф серебристых пузырьков. Я посмотрел на компас у запястья. Мы ведь решили начать с южной оконечности бухты — о’кей, это и есть юг. Бел заметила меня и готова плыть следом. Я мягко двигаюсь вперед, прижав руки к бедрам. Дышать равномерно… без лишних движений, только плавно перебирать ногами — надо подольше сохранить драгоценный запас воздуха в акваланге.

Я плыл все дальше. Пока ничего нового, ничего, что мне не приходилось бы видеть на морском дне в самых различных местах: от студеных вод Саутгемптона до изнуряющего пекла Новой Гвинеи.

Бел плыла немного позади и чуть выше: одно из наших непреложных правил гласит, что никто не смеет нырять без своего ведомого.

Но вот на дне выступ странной формы. Один из углов заострен, будто это люлька, забытая кем-то на морском дне. Впрочем, комендант гавани уверял, что никаких работ в бухте не велось. Я решил поглядеть, что бы это могло быть. Боже мой, просто-напросто дохлая лошадь, или, точнее, то, что от нее осталось.

— Что ты там увидел? — накинулся на меня Ханс, когда мы всплыли.

— Лошадь, — с отвращением сказала Бел. Мы нырнули еще раза два и обнаружили несколько подозрительных выступов на морском дне. Их мы исследуем позднее, а сейчас назад, к месту якорной стоянки.

На следующее утро пришлось подняться чуть свет, так как Бел предстояло кое-что закупить в городе. Но прежде чем ей удалось собраться, нагрянули первые посетители: наш ученый друг — профессор и с ним еще некто решили нанести нам утренний визит.

— Доброе утро, коллеги, — заорал профессор. — А вы, я смотрю, ранние пташки. Вот захватил с собой приятеля, просто так, познакомиться с вами. Кстати, что это вы там нашли вчера?

— Мертвую лошадь, — ответил Ханс.

Ответ, казалось, поразил его.

— Площадь? Боже мой! Очень, очень интересно! Они отыскали площадь! — проревел он прямо в ухо своему, по всей видимости, глухому спутнику.

— Да, да. Большое спасибо! — произнес тот, обращаясь к Бел. — Я и в самом деле голоден как волк.

С этими словами он уселся в кресло.

— Позвольте налить вам немного кофе, — сказала Вел, безропотно принимая этот удар судьбы.

— Они нашли целую площадь, — бубнил между тем профессор, все еще не теряя надежды довести это до сведения своего непробиваемого друга.

— Ага, понял. Бедная лошадка, и что ей там понадобилось?

— Да не лошадь, а площадь, — взвизгнул профессор, выйдя из себя.

— Нет, нет, именно лошадь, а не площадь, — скорбно пояснил Ханс.

После этого профессор пробыл у нас весьма недолго и вскоре отбыл, что-то сердито бормоча себе под нос.

После столь короткого и столь вздорного вступления, к счастью нетипичного, мне хотелось бы объяснить, где все это происходило и каким образом я и моя жена Бел очутились в тех местах. Кроме того, в повествовании часто будет фигурировать еще один персонаж — Ханс, Ханс ван Прааг. Страстный коллекционер произведений искусства, он был к тому же археологом-любителем и умелым аквалангистом.

Впервые, как мне сейчас кажется, мысль пошататься «по морям — по волнам» пришла мне в голову, когда я еще служил в морской пехоте. Я был одним из многих австралийцев-командос, высадившихся в 1944 году на небольшом островке в Тихом океане. Уже тогда, несмотря на суровые военные будни, мне полюбился шелест пальмовых листьев, золотой прибрежный песок и кристальная прозрачность моря. По окончании войны я свел знакомство со многими классными яхтсменами, но, насколько помню, ни один из них так и не пробудил во мне желания поднять парус и попытать удачи самому. Кроме того, в свете моих финансовых возможностей даже ялик и пара весел казались несбыточной мечтой, не говоря уж о яхте.

И все же я достал яхту. В одном из лондонских яхт-клубов я встретил двух своих соотечественников, которые обдумывали планы возвращения в Сидней. И вот через несколько дней я предстал в новой для себя роли шкипера на парусной яхте. Мы назвали ее «Язычник». Это было плохо скроенное, но крепко сбитое рыбацкое судно, которое несколько лет пролежало на песчаной отмели в Фалмуте. Я погнал его своим ходом вверх по Темзе, где вскоре убедился, что ничего не смыслю в яхтах. На главном судоходном фарватере Темзы машина кашлянула несколько раз, захлебнулась и смолкла. После этого мне пришлось грести две мили в ялике до ближайшего гаража, отыскать механика и уговорить его поплыть со мной и запустить яхту. Казалось, больше мне ничто не угрожало. Но, не желая рисковать, я здраво рассудил, что Темза ночью может выкинуть что угодно, а потому подвязал «Язычник» к какой-то барже. За эту ночь мое знание приливов и отливов, а также всего, чем они чреваты для желторотых навигаторов вроде меня, значительно обогатилось…

Когда мое суденышко запрокинулось на обнаженном после отлива дне, а меня самого выбросило из койки, не оставалось ничего другого, как провести всю ночь в нижнем белье и при этом то и дело дергать за одну из бесчисленных веревок. Я и по сию пору не знаю, тянул ли я за те веревки, что надо, но, к счастью, вода стала прибывать, и «Язычник» наконец снялся с мели.

С этого момента все свое свободное время (двадцать четыре часа в сутки) я проводил в теснейшем общении с кипами пакли, кусками железа, канистрами с краской и маслом и лишь изредка успевал пожевать что-нибудь в высшей степени сухое и черствое.

Потом явились неизбежные представители прессы «Что у вас здесь такое?». Ответ мой был непечатным.

— Куда путь держите?

На это у меня вообще не было готового ответа, поэтому я буркнул:

— В Новую Зеландию.

А потом местные газетные асы стали набирать темп: «Безумная авантюра», «В Новую Зеландию за шесть пенсов», «Мужество», «Жив еще дух флибустьеров».

Вскоре меня стали спрашивать: «Как, вы еще здесь?» И мне попросту пришлось убраться. В своем яхт-клубе я подобрал пятерку таких же мятежных духом, и после нескольких тренировочных вояжей, от которых у нормального человека волосы встали бы дыбом, мы прибыли в Фалмут.

Здесь не время и не место повествовать о нашем плавании в Новую Зеландию. Мы добрались туда, уж поверьте мне на слово. Но что гораздо важнее, море и яхты были теперь у меня в крови. И я стал отличным пловцом, что, к слову сказать, было на нашей посудине жизненной необходимостью. Идеи, одна другой сумасброднее, так и роились в голове, и «теплые моря меня влекли». Я вернулся в Англию и стал подыскивать себе новую яхту.

Последующие несколько месяцев прошли в поездках по Англии: от въедливого лондонского смога до прозрачного холода Шотландии, из одного рыбацкого городка в другой. Были ночи меж двух оледеневших простыней, под крики чаек, после скудной трапезы из водянистой капусты и нестареющего хрустящего картофеля. Были бесконечные часы монотонной тряски в затхлом полумраке вагона, где легкие тотчас же наполняются запахом дезинфектанта, которым Британское управление железных дорог нескудеющей рукой посыпает отхожие места в подведомственных ему средствах передвижения. А потом был Уэльс, заштатный городишко Конуэй, где в грязных водах местной бухточки я впервые узрел ее.

Она называлась «Оленье копытце» и была старой негодной яхтой.

— Продается она?

— Да, продается.

Два дня ушло на то, чтобы убедить владельца, что я не желаю его яхте ничего плохого, что она попадает в хорошие руки, и наконец она — моя. Возвратившись в Лондон, я бросил клич: «Кто хочет помочь мне перегнать мою ладью на Темзу? Еда за мой счет».

Нагрузившись, как вьючные лошади, тюками с картами, связками канатов, радиоаппаратурой, столярным, малярным и всяким прочим инструментом, мой наскоро сколоченный экипаж первым же поездом отбыл на север. Две недели ушло на то, чтобы почистить яхту, перебрать двигатель, зарядить батареи, обновить канаты и такелаж, наконец, соскрести несколько тонн мидий, что налипли на бортах за долгие годы ее беспросветной стоянки. А потом… чихнув раза два в предутреннем морозном воздухе, я прошел на негнущихся ногах к штурвалу и повел свою яхту на юг. Городские часы пробили шесть.

Не было видно ни зги, и в довершение всего на нас обрушился холодный дождь с градом: декабрь никогда не считался подходящим месяцем для спокойного плавания в Ирландском море.

Через полгода я подобрал другую команду и поплыл в Каскео под Лисабоном, а потом на Балеарские острова, в Ибизу, в нескольких сотнях миль на северо-восток от Гибралтара.

К этому времени «Копытце» стало совершенно неузнаваемо, и, храня верность своей первой любви, я переименовал его в «Язычник II». Он был оснащен компрессором, аквалангами и вспомогательным оборудованием на восемь ныряльщиков, а ведь у нас была еще подводная фотокамера и все необходимое для того, чтобы открыть новичку прелести подводного спорта. В качестве секретаря клуба подводных исследований — тесного сообщества людей, душой и телом преданных подводному спорту, — я повел яхту на место нашего летнего рандеву.

База нашего клуба подводных исследований находилась на Балеарских островах — в порту Сан-Антонио, процветающем и не часто посещаемом туристами городишке на запад от Ибизы. Целые дни проводили мы под водой… Подножия скал в этих местах служат пристанищем неизменно дружелюбным стаям массивных меру, стремительных холодноглазых барракуд, отвратительным муренам и полчищам всякой мелкой рыбешки. Здесь мы познали недвижную безмятежность и резкие контрасты мира невесомости, где глубокий вдох поднимает вас, словно перышко, а выдох ласково погружает в темные глубины.

Именно там, в Ибизе, в маленьком кафе, я встретил Ханса ван Праага. Геолог по образованию, Ханс участвовал во многих морских экспедициях, воевал, был ранен, но, несмотря на пятьдесят шесть лет и слегка покосившийся каркас, в нем сохранился мятежный искатель приключений, предприимчивый и жизнерадостный. За чашкой кофе он рассказал мне, что года два назад, когда он проводил свой отпуск в Югославии, близ Дубровника, один местный рыбак под пятнадцатиметровой толщей воды показал ему остатки стен исчезнувшего древнего города. Его рассказ захватил меня. С этого все и началось.

Еще через год мы прибыли в Ибизу с твердым намерением осуществить долгожданную экспедицию.

Мы — это я, в качестве начальника экспедиции, моя жена Бел, Ханс ван Прааг, а кроме нас мой старый друг Джон Партви и Ли Кеньон, кинооператор, специалист по подводным съемкам.

Экспедиция была задумана как рекогносцировка, в ходе которой надо попытаться нанести на карту контуры древнего города, а также сфотографировать и описать наиболее интересные находки. Вся работа будет проходить под наблюдением специалистов, и прежде всего Общества охраны исторических памятников в Сплите. Нет, нет, мы не рванемся, закусив удила, на поиски неведомых сокровищ. Наоборот, мы попытаемся поработать серьезно, чтобы хоть немного приподнять завесу над тайной погребенного в море города. Стоимость экспедиции окупится за счет гонораров за статьи, фотографии, фильм и тому подобное.

На мою долю выпало изыскание различного рода фактов и документов, касающихся тех подводных руин, о которых рассказал мне Ханс. Первым пришло письмо из Сербского археологического института в Белграде: затерянный в глубинах город удалось опознать. Он назывался Эпидавр. Исторические сведения о нем были весьма скудными: за многие века страна пережила столько свирепых войн и опустошительных вторжений, что городские анналы Эпидавра просто не существовали. В то же время сам факт существования города был несомненен, ибо он упоминался в греческих рукописях и надписях на вазах, которые хранились в музее в Дубровнике. А кроме того, в погожие дни сквозь толщу воды в бухте ясно проступали очертания стен, но отсутствие или несовершенство подводного снаряжения мешало проведению более тщательных поисков.

Теперь у нас была по крайней мере отправная точка— название: Эпидавр Иллирийский. Иллирией во времена древних греков и римлян называлась восточная часть Адриатики.