Читаем 16 лѣтъ въ Сибири онлайн бесплатно
Въ первыхъ шести главахъ настоящихъ записокъ я излагаю обстоятельства, сопровождавшія мой арестъ въ Германіи и выдачу меня Россіи. Если раньше существовали какія-либо сомнѣнія относительно мотивовъ, которыми руководилась въ этомъ случаѣ Германія, то теперь они болѣе не могутъ уже имѣть мѣста, такъ какъ ихъ обстоятельно разъяснилъ въ рейхстагѣ самъ имперскій канцлеръ (въ началѣ марта 1904 г.). Въ своемъ отвѣтѣ на сдѣланную соціалдемократическимъ депутатомъ Гаасомъ интерпелляцію по поводу арестованныхъ въ Кенигсбергѣ германскихъ гражданъ, обвиненныхъ въ контрабандной перевозкѣ въ Россію русскихъ революціонныхъ изданій, кн. Бюловъ сообщилъ, между прочимъ, слѣдующее:
«Дейчъ, котораго русское правительство считало нигилистомъ, по требованію Россіи былъ выданъ баденскимъ правительствомъ, а затѣмъ одесскимъ военнымъ судомъ приговоренъ къ каторжнымъ работамъ».
Для характеристики взглядовъ перваго канцлера служатъ слѣдующія мѣста изъ актовъ иностраннаго министерства, касающіяся дѣла Дейча. Въ сообщеніи, написанномъ, по порученію князя Бисмарка, прусскому послу въ Дармштадтѣ, статсъ-секретарь гр. Гацфельдъ говоритъ:
«Позволяю себѣ замѣтить, что для нашихъ политическихъ отношеній съ Россіей было бы полезно, еслибы въ этомъ случаѣ мы удовлетворили справедливое желаніе русскаго правительства относительно выдачи ему опаснаго и закоренѣлаго революціонера, бѣжавшаго изъ русскихъ тюремъ».
Въ своемъ отношеніи къ баденскому министерству тотъ же статсъ-секретарь сообщаетъ:
«Такъ какъ Дейчъ обвиняется въ Россіи въ уголовномъ преступленіи и такъ какъ, по политическимъ соображеніямъ, слѣдуетъ въ этомъ случаѣ удовлетворить желаніе русскаго правительства, то я надѣюсь, что министерство великаго герцогства Баденскаго согласится оказать свое содѣйствіе, чтобы арестованный попалъ въ руки русскихъ властей».
Въ докладѣ, изготовленномъ для Его Величества по поводу этого дѣла, кн. Бисмаркъ говоритъ:
«Въ томъ случаѣ, если требующіеся для выдачи акты не смогутъ быть во время доставлены, русское правительство желаетъ, чтобы изгнаніе названнаго лица было такъ обставлено, чтобы русскія власти могли схватить его на русской территоріи. Его Величество, русскій императоръ, проявляетъ лично большой интересъ, чтобы исполнено было желаніе его правительства. Въ интересахъ укрѣпленія нашихъ отношеній къ Россіи, я позволю себѣ почтительнѣйше указать, что въ высшей степени важно, чтобы съ нашей стороны было все сдѣлано для осуществленія указаннаго желанія».
Наконецъ, въ собственноручно подписанномъ кн. Бисмаркомъ обращеніи къ баденскому министерству говорится:
«Его Величество, русскій императоръ, придаетъ большое значеніе тому, чтобы этотъ опасный и замѣшанный въ разныхъ преступленіяхъ нигилистъ могъ быть привлеченъ въ Россіи къ отвѣтственности. Исполненіе или, наоборотъ, отклоненіе указаннаго желанія не останется, поэтому, безъ вліянія на чувства, которыя императоръ Александръ питаетъ къ нѣмецкой политикѣ и которыя мы нашей внѣшней политикой неустанно и съ успѣхомъ поддерживали, въ интересахъ мира. По русскому государственному праву личныя убѣжденія и чувства императора являются рѣшающими въ политикѣ великой сосѣдней намъ страны. Въ виду этихъ обстоятельствъ, политическія соображенія требуютъ, чтобы исполнено было желаніе русскаго правительства. Если же, несмотря на все это, въ выдачѣ будетъ отказано, то иностранное министерство и дипломатія принуждены будутъ отклонить отъ себя отвѣтственность за послѣдствія, которыя вызоветъ этотъ отказъ въ отношеніяхъ Германской имперіи и Россіи».
Изъ этихъ государственныхъ актовъ, приведенныхъ столь компетентнымъ лицомъ, какъ теперешній германскій канцлеръ, ясно, что я явился жертвой угодничества кн. Бисмарка предъ нашимъ правительствомъ. Но печальнѣе всего то, что столь унизительная для Германіи политика не прекращается и до настоящаго момента. По собственному признанію, сдѣланному кн. Бюловымъ въ томъ же засѣданіи рейхстага, «въ теченіе послѣднихъ пяти лѣтъ только три (!). русскихъ нигилиста были изгнаны на русскую границу». Но читающій міръ знаетъ значительно больше случаевъ всякаго рода возмутительнаго издѣвательства германскихъ властей, изъ лакейскихъ соображеній, надъ русскими, такъ или иначе попадающимися имъ подъ руку.
Истекшія, со времени выдачи меня, 20 слишкомъ лѣтъ въ этомъ отношеніи не произвели рѣшительно никакого измѣненія въ политикѣ германскаго правительства. Но теперь уже близокъ часъ, когда положенъ будетъ конецъ столь недостойному поведенію этого правительства: происходящее въ настоящее время у насъ революціонное движеніе несомнѣнно закончится полнымъ паденіемъ самодержавія. Тогда русское правительство перестанетъ играть роль «европейскаго жандарма» — это обстоятельство отразится на общемъ положеніи всѣхъ крупныхъ западно-европейскихъ странъ, въ особенности же на внутренней и внѣшней политикѣ Германіи.
Въ настоящемъ изданіи мои записки значительно болѣе подробны, чѣмъ вышедшія изданія ихъ на иностранныхъ языкахъ[1]. Въ концѣ книги я счелъ полезнымъ помѣстить списокъ всѣхъ каторжанъ, бывшихъ на Карѣ, а также добровольно за нѣкоторыми изъ нихъ послѣдовавшихъ туда родственниковъ.
Въ началѣ марта 1884 г. я изъ Цюриха поѣхалъ во Фрейбургъ, великаго герцогства Баденскаго. Оттуда мнѣ необходимо было контрабанднымъ путемъ переправить въ Россію нѣсколько пудовъ первыхъ произведеній незадолго передъ тѣмъ возникшей группы «Освобожденіе Труда». Въ Германіи тогда дѣйствовалъ исключительный законъ противъ нѣмецкой рабочей партіи, и центральный органъ послѣдней, печатавшійся въ Цюрихѣ, перевозился туда также контрабанднымъ путемъ. Надзоръ на швейцарско-германской границѣ былъ чрезвычайно усиленъ; поэтому лица, желавшія отправить подобныя же произведенія въ Россію, должны были сами перевозить ихъ черезъ названную границу въ своемъ багажѣ до какого-нибудь нѣмецкаго города. То же намѣренъ былъ сдѣлать и я тогда.
Я везъ съ собою въ багажѣ два большихъ ящика; до половины они были заняты книгами, сверху которыхъ, для устраненія подозрѣнія со стороны пограничнаго таможеннаго надзора, въ одномъ лежало мужское, а въ другомъ женское бѣлье и платье, какъ бы принадлежавшее моей женѣ. Для этого, при осмотрѣ вещей въ базельской таможнѣ, присутствовала жена моего друга, Надежда Аксельродъ, пріѣхавшая вмѣстѣ со мной изъ Цюриха. Кромѣ нея, меня на вокзалъ провожалъ одинъ знакомый, базельскій рабочій. Онъ объяснилъ мнѣ, какъ мнѣ нужно будетъ поступить дальше съ перевозимыми мною изданіями, такъ какъ, всего за нѣсколько дней до моей поѣздки, онъ, вмѣстѣ съ однимъ товарищемъ-полякомъ Яблонскимъ, самъ исполнилъ подобную же комиссію.
Погода въ этотъ день стояла пасмурная, небо было покрыто тучами, шелъ мелкій дождь. На душѣ у меня было невесело, тревожно: я какъ бы предчувствовалъ несчастіе.
Поѣздъ тронулся и, погруженный въ невеселыя думы, я не замѣтилъ, какъ пріѣхалъ во Фрейбургъ. Было часовъ 7–8 вечера. На платформѣ я обратился къ первому попавшемуся лакею изъ гостинницы и отдалъ ему свой ручной багажъ, а также и квитанцію на полученіе имъ двухъ моихъ ящиковъ, отправленныхъ багажемъ. Посмотрѣвъ на обозначенный въ ней вѣсъ, онъ выразилъ удивленіе по поводу его размѣра. Чтобы отклонить отъ себя подозрѣніе, я спокойно сказалъ, что это у меня много учебныхъ книгъ, такъ какъ я студентъ и пріѣхалъ во Фрейбургъ къ весеннему семестру.
Гостинница «Фрейбургское подворье» находилась недалеко отъ вокзала. Занявъ въ ней номеръ, я спустился въ ресторанъ ужинать. Тамъ я замѣтилъ, что привезшій меня съ вокзала служитель о чемъ-то пошептался съ хозяиномъ. Келнерша, принесши ѣду, вмѣстѣ съ тѣмъ подала мнѣ книгу для записи пріѣзжающихъ. У меня былъ съ собою заграничный паспортъ на имя «дворянина Александра Булыгина изъ Москвы», что я и записалъ въ эту книгу.
Послѣ ужина я отправился въ снятый мною номеръ, попросивъ подать мнѣ туда письменныя принадлежности. Но лишь только, очутившись тамъ, я затворилъ за собою дверь, какъ немедленно же раздался въ нее стукъ. На мое: «войдите!» — вмѣсто прислуги съ заказанными принадлежностями для письма, какъ я предполагалъ, къ большому моему удивленію, на порогѣ комнаты показался полицейскій въ сопровожденіи неизвѣстнаго мнѣ господина въ штатскомъ.
— Я агентъ уголовной полиціи, — отрекомендовался послѣдній. — Позвольте осмотрѣть ваши вещи.
Такъ какъ Фрейбургъ находится вблизи швейцарской границы, то полиція, узнавъ отъ лакея о пріѣздѣ молодого человѣка съ тяжелыми ящиками, могла заподозрить, что въ нихъ имѣются какіе-нибудь контрабандные товары или номера запрещеннаго тогда въ Германіи центральнаго органа рабочей партіи «Соціалдемократъ». Сдѣлавъ мысленно такое предположеніе, я началъ открывать сундуки, при этомъ какъ бы вскользь замѣтилъ, что въ одномъ изъ нихъ лежатъ вещи моей жены, которая также должна скоро сюда пріѣхать. Но лишь только я открылъ одинъ изъ нихъ, какъ тотчасъ же оказалось, что мое предположеніе о причинѣ прихода ко мнѣ этихъ посѣтителей было ошибочно: отбрасывая лежавшія сверху вещи, сыщикъ разсматривалъ, искалъ только книги. Увидѣвъ затѣмъ одну брошюрку въ красной обложкѣ, онъ радостно воскликнулъ: «вотъ это намъ и нужно!» То былъ незадолго передъ тѣмъ вышедшій въ Женевѣ «Календарь Народной Воли», свободно продававшійся въ книжныхъ магазинахъ Германіи.
— Теперь я долженъ васъ лично обыскать, — заявилъ мнѣ агентъ грубымъ тономъ.
Кромѣ записной книжки, одного письма и бумажника съ нѣсколькими стами марокъ, у меня въ карманахъ былъ еще съ десятокъ номеровъ цюрихскаго «Соціалдемократа», которые я захватилъ передъ отъѣздомъ, чтобы передать ихъ одному знакомому, жившему въ Германіи.
— А вотъ это мы и читать можемъ! — воскликнулъ агентъ, увидѣвъ названіе нѣмецкой газеты. — Теперь мы васъ арестуемъ, — закончилъ онъ.
— Почему? За что? — спросилъ я, пораженный.
— Тамъ узнаете! Слѣдуйте за нами! — грубо отвѣтилъ онъ.
Обыскъ у меня и мой арестъ крайне удивили меня, не были соблюдены даже самыя элементарныя правила неприкосновенности личности: мнѣ не предъявлено было рѣшительно никакой бумаги отъ какого бы то ни было учрежденія или лица, не присутствовали при этомъ никакіе свидѣтели и даже не составлено было никакого акта о томъ, что у меня было найдено. Увидѣвъ, что агентъ забралъ мой бумажникъ, даже не заглянувъ въ него, я предложилъ ему, по крайней мѣрѣ, при мнѣ сосчитать находившіяся въ немъ деньги, хотя я, конечно, понималъ, что разъ это будетъ сдѣлано въ отсутствіи свидѣтелей, это будетъ недостаточной гарантіей цѣлости принадлежавшихъ мнѣ денегъ.
— О, не безпокойтесь: мы вашихъ денегъ не тронемъ! — воскликнулъ онъ. — Это вамъ не Россія!
Мало довѣряя, однако, честности нѣмецкихъ полицейскихъ, я все же настоялъ на томъ, чтобы находившіяся въ бумажникѣ деньги были при мнѣ сосчитаны.
Оставивъ вещи въ занятомъ мною номерѣ, агентъ тайной полиціи заперъ на ключъ дверь и въ сопровожденіи полицейскаго повелъ меня изъ гостинницы. Когда мы втроемъ спускались съ лѣстницы, по ней въ это время поднималась вверхъ какая-то молодая нѣмка, съ красивыми чертами лица и прилично одѣтая, державшая небольшой ручной чемоданъ въ рукѣ. Обратившись ко мнѣ, агентъ быстро бросилъ: «это ваша жена?» И, хотя я отвѣтилъ отрицательно, тѣмъ не менѣе, онъ сдѣлалъ попытку задержать ее. Заподозривъ въ немъ, вѣроятно, ловеласа, молодая нѣмка съ крикомъ бросилась бѣжать внизъ по лѣстницѣ. Агентъ устремился за ней, стараясь поймать ее. Ей, однако, удалось выбѣжать на улицу. Приказавъ на ходу полицейскому вести меня дальше, агентъ помчался за быстро скрывшейся незнакомкой.
Полицейскій взялъ было меня за руку, желая, такимъ образомъ вести меня по улицамъ. Но я рѣзко воспротивился этому, заявивъ, что я не совершилъ въ Германіи никакого преступленія, и онъ не въ правѣ такъ меня третировать.
Зданіе, въ которое мы вскорѣ затѣмъ пришли, оказалось подслѣдственной тюрьмой. Тамъ служитель меня вновь обыскалъ и, впервые съ момента ареста, спросилъ о моемъ имени и фамиліи. Въ это время дверь съ шумомъ открылась, и агентъ втащилъ барахтавшуюся и навзрыдъ плакавшую молодую нѣмку.
— За что, за что оскорбляете меня? за что мучаете? — кричала она, обливаясь слезами.
Въ связи со всѣмъ, мной самимъ пережитымъ въ первый же часъ моего пріѣзда въ Германію, сцена эта произвела на меня потрясающее впечатлѣніе.
— Какъ смѣете вы мучить эту женщину? Повторяю, она не жена моя: я въ первый разъ ее вижу! — закричалъ я.
— Ну, это мы тамъ разберемъ! Не ваше дѣло! Ступайте! — грубо возразилъ мнѣ агентъ.
«Однако, совсѣмъ родные порядки», мысленно произнесъ я, поднимаясь затѣмъ во второй этажъ, вслѣдъ за шедшимъ впереди меня съ зажженнымъ фонаремъ въ рукахъ тюремнымъ надзирателемъ.
Затѣмъ раздалось громыханье отпиравшагося замка, и я очутился въ камерѣ. Когда надзиратель ушелъ, заперевъ за собою дверь, въ камерѣ настала полнѣйшая темнота, такъ какъ ни она, ни коридоръ вовсе не освѣщались. Я остался посреди комнаты въ полномъ недоумѣніи относительно того, что со мной приключилось за столь короткое время моего отъѣзда изъ Швейцаріи. Описанныя мною обстоятельства произошли до того быстро и неожиданно, что я рѣшительно не успѣлъ собраться съ мыслями и отдать себѣ въ нихъ отчетъ. Въ головѣ у меня былъ полнѣйшій хаосъ, мысли путались, я ничего не могъ понять. Шатаясь, словно пьяный, съ тяжелой понуренной головой, я ощупью вдоль стѣнъ добрался до кровати и въ изнеможеніи бросился на нее, не раздѣваясь. Я чувствовалъ себя пришибленнымъ, придавленнымъ всѣмъ случившимся со мною.
Всю ночь душилъ меня тяжелый кошмаръ. Я поминутно просыпался и, вскакивая въ испугѣ съ постели, спрашивалъ себя: «гдѣ я? Что со мною случилось?» Когда, же, наконецъ, я вспоминалъ происшедшее и отдавалъ себѣ отчетъ въ немъ, меня охватывалъ ужасъ: хотя въ Германіи я не совершилъ никакого преступленія и между нею и Россіей тогда не существовало еще договора о выдачѣ политическихъ преступниковъ[2], но я имѣлъ полное основаніе опасаться, что германское правительство не откажется отправить меня на родину. Чтобы мои опасенія и тревоги стали понятны я долженъ хотя бы въ самыхъ общихъ чертахъ, передать нѣкоторыя обстоятельства изъ моего прошлаго и изъ нашего революціоннаго движенія.
