Читаем Год, Год, Год… онлайн бесплатно

В кромешной тьме сверху лилась вода. Монотонно журча, тоненькой струйкой лилась на камень. Ветер относил струйку, и, журча, голос удалялся. Потом возвращался и снова дробился о камень. До рассвета продолжалась во тьме эта игра.

Его будили, и снова он слышал звук рассыпающейся воды. Он слышал свое имя и не отвечал. В углу горел фонарь. Он выносил с собой фонарь, и в ночи двигался и колебался его свет. По земле, вытягиваясь, прочь шагали тени.

Ночь. Огни и раскачивающийся огонек фонаря. Когда погаснут все огни, останется свет покачивающегося фонаря. Когда огни гаснут, мир на сорок лет откатывается обратно, и в этом прошлом мире по одному возникают, вспыхивают керосиновые светильники.

Проваливаясь в овраги, выбираясь из них, отплясывая на стенах и напарываясь на острия заборов, двигались тени. Накрапывал дождик, от дождя дорога раскисала, идти бывало трудно. А до того дома, где должен был погаснуть фонарь и исчезнуть тени, бывало далеко. И он говорил своему спутнику:

— Твои бы ноги мне, Саак.

— Для чего это, доктор?

— Не шел бы со мной понапрасну, не таскался день и ночь.

— Твои бы знания мне, доктор…

— Для чего, Саак?

— Сидел бы себе дома ты, чем со мной в такую непогодь грязь по дорогам развозить.

Это он, Саак, зажигал фонарь, а казалось, фонарь загорается сам собой.

Там, далеко, их поджидал дом. Когда залаяла собака — в темноте обозначилась распахнутая дверь. Теней стало три, четыре, много, потом дверь поглотила всех, захлопнулась, и во тьме осталось лишь морзе лающего пса. Саак прикрутил маленький фитиль. Пламя отодвинулось, укоротилось, будто черепаха убрала головку.

В верхнем углу постель. Врач держит в руках потное запястье — считает. Потом отдергивает одеяло, домочадцы отворачивают лица. На бледной коже — как на карте большие и малые реки — синие вены нарисованы. И больной говорит, теряя слова в кашле:

— Вот… здесь… здесь, — нащупывает рукой грудь. — Передохнуть бы мне, доктор, хоть малость передохнуть…

Они выходят из дома — та же ночь на улице. Возвращаются той же дорогой, те же собаки лают. Он никогда не брал палки. «Если возьму хоть раз — сразу старым стану». И так он и не привык к слякоти, темноте, дождю; не привыкал и к беспокойству Саакову.

Он прошел в комнату, сделал по комнате несколько шагов и вспомнил. На цыпочках вернулся, скинул ботинки. Потому что полы Саак мыл. Он лег в постель и поглядел на синее окно — сквозь черный крест оконной рамы виднелись уже другие звезды — Земля большой путь проделала за это время.

— Я пойду, доктор.

— Да, Саак, ты иди. Иди.

Он любил, чтобы изголовье повыше было, и всегда вдвое складывал подушку или клал две подушки одну на другую. Он вытянулся поудобнее. «Спать, — сказал себе он, — спать».

Шаги на улице стихли, и снова в тишине дробилась о камень вода. Окна поплыли друг на друга, надвинулись, и смешались оконные кресты и звезды. Далекое карканье послышалось.

Легкие марлевые занавески вместе с ветром влетели в комнату, бьются в воздухе. Блики света кругом. На стеклянной полке сверкают никелированные инструменты врачебные.

Возле двери слышатся голоса.

— По одной ложке, — говорит Саак. — Столовой.

— Столовой ложке, — кивает женщина и берет порошок из рук Саака.

— В стакане воды.

— Да.

— Утром, натощак.

— Три раза в день?

— Нет только утром. Столовую ложку на стакан воды. Хорошенько перемешаешь.

— Горькое?

— Горькое. Когда кончится — придешь, еще дам.

— А…

— Десять копеек. Тут йод, тридцать восемь копеек…

— Саак!

— Иду, доктор… Ну, все, ребенка, не забудь, пришли… Что, доктор, что такое?

Посетитель на застланной белым кушетке сидит, сжался весь. Чистота в кабинете давит и угнетает его.

— Помажь ему, Саак, ихтиолом. — Он торопится, пишет на синем прямоугольничке бумаги. — Позови Нубара. — С синим листочком в руках приближается к сидящему на кушетке. — С этим, — говорит он, — пойдешь в райцентр, у нас нет — мазь дадут тебе желтую.

— Желтую мазь? — говорит больной, выгнув шею, потому что Саак в это время обрабатывает рану. — Доктор, а говорят, пенициллиновый порошок есть, помогает вроде, верно это?

— Что велят тебе — то и делай, — сильнее хлопает ваткой по ране Саак. — Ежели ты сам все знаешь, для чего сюда шел? Вставай, кончили… Все врачами сделались… Нубар, — позвал Саак, — входи, Нубар.

Нубар показывается в дверях, смотрит покрасневшим глазом кругом, мелкими шагами продвигается вперед, мнет в руках шапку.

— Садись, Нубар.

— Ничего, я постою.

— Садись, мешаешь.

И потому что он мешал, он повиновался. Он сел бочком и красным глазом все поглядывал на врача, стараясь принять вид как можно более жалкий, — мол, врачевание твое не помогает ведь, положение чем дальше, тем хуже, мол, вот, пожалуйста, смотри сам, видишь… И хотя красный глаз действительно больной, и хотя он застенчив вообще, но сейчас смотрит воспаленно, с упреком.

— Э, Нубар, не вылечили мы твой глаз.

— Не вылечили, доктор. С каждым днем хуже.

Веки оттянуты, глаз обнажился. От света зрачок уменьшается.

Врач смотрит, не думая, что и на него смотрят.

— Выше, на потолок смотри. Так. Ночью как спишь, Нубар?

— Да когда же я сплю? Час, ну два часа ежели поспал — считай, хорошо. Встаю, темно бывает, дай, говорю…

— Посмотри вправо, на мое плечо… Что сказано тебе было, выполняешь?

— Слушай, доктор, ну какое отношение друг к другу имеют глаз и еда? У меня глаз болит, а ты мне — ешь молочное. — И красный глаз беззвучно засмеялся. — С каждым днем хуже.

Из окна была видна дорога. По правую и левую стороны — дома, изгороди, на дороге люди немногие, там-сям разбросаны. Движущаяся в пыли машина. Нубар никакого значения не придал тому, что машина остановилась, а пыль продолжила путь — пришла, обогнала машину, покатилась дальше. Дверца машины открылась, и показалась сначала синяя юбка, потом чемодан. Нубар никакого значения не придал и тому, что машина уехала, а чемодан и девушка остались стоять на дороге.

— Воды поменьше пей, — направляясь к своему столу, сказал врач. — В день четыре стакана.

Нубару смешно стало. «Говорит, воды не пей, голову горячей водой не мой, мяса не ешь… Сукин сын я буду, если еще раз переступлю порог его лечебницы». Все это он сказал группе мужчин, которые стояли в его воображении перед входом в магазин. Но пока врач писал рецепт, он покорно ждал и комкал в руке шапку. И, взяв синий прямоугольничек бумаги, вышел усмехаясь. «Вот, — сказал он, показывая цветочным горшкам на подоконнике рецепт, — этот человек ничего не понимает». Цветочные горшки с ним согласились, один из них посоветовал: «А ты не ходи больше к нему. Я вон не хожу». Нубар усмехнулся и сошел по ступенькам.

Врач открыл дверь в коридор.

— Дядя Васил, — позвал он старика с палкой.

Васил услыхал свое имя, медленно поднялся с места.

Много лет назад, когда врач был еще молодым юношей, случайно встретившись с ним, человек этот изменил его судьбу. И сейчас, глядя на лицо приближающегося старика, врач думал об этом…

В те времена все служебные столы покрывались красным сукном. Был также человек в красных галифе. Сидел за столом, руки — на красном сукне. А перед ним стоял с перекинутым через руку пиджаком совсем молодой юноша. В белой рубашке, поверх рубашки жилет. Чемодан свой он поставил на пол, а пол был земляной, утрамбованный ногами. Стрелки разбрызганной воды виднелись на нем.

— Имя?

— Стефан, — сказал юноша, — фамилия Есаян.

Есаян. Костюм, семь пуговиц на жилете, все семь — черные. Простой человек под пиджаком жилета носить не станет.

Зазвонил телефон. Телефон был в новинку.

— Але, — сказал человек в красных галифе. — Да, але, сельсовет слушает, это я, председатель, да… Бабаян? — Председатель поднялся на ноги. — Слушаем, товарищ Бабаян. Будет исполнено… Врач как раз сию минуточку стоит передо мной… Хорошо очень принимаю, как же еще, товарищ Бабаян?… Что?… И это сделаем, товарищ Бабаян. Мешок овса что такое?… Пусть себе говорят… Несознательный народ может так говорить, будет исполнено, непременно… Але! Фу! Говорю — непременно. — И с трубкой в руках обвел всех взглядом. — Товарищ Бабаян звонил. — Сидевшие в комнате заулыбались, словно речь шла об очень родном человеке, который, как они думали раньше, забыл их, а он не забыл.

…Кто его тогда провожал к дому? Дорога вся была в щебне, под щебнем текла желтоватая вода. В памяти рядом с ним передвигалась чья-то тень. Кто был это? Всюду белый щебень виднелся, и вода текла отовсюду. Каменные и хворостяные изгороди. В больших котлах кипела черная тутовая патока, земля сплошь в опавшей туте была. Тот, кто провожал его, сказал:

— Вот, доктор, пришли, располагайтесь.

Стефан остановился, поглядел на домик, домик — на него. Створки окон от ветра заходили туда-сюда, одно из стекол блеснуло, и, как вор, внутри показалось и скрылось солнце. У порога росла трава.

— На первое время, — сказала тень.

Кто же это был?…

Белый камень вспоминается. Некто Саргис умер в возрасте шестидесяти лет, и для него привезли камень, но что-то не обтесали, оставили так. Камень кругом зарос травой. Большой был камень, с грубыми следами от кувалды.

Этот камень помнит. Себя. И надвигающуюся на камень темноту. Багровый закат помнит. Он повернул голову и разом увидел это чудо — солнце запало за гору и гасло там, угасало. Внезапно небо заполнилось воронами. Вороны покружили над ним, покружили, подивились на то, что увидели, заметались и кинулись врассыпную. Часть их полетела по направлению к закату, тяжело-тяжело, а часть поопускалась, расселась на деревьях. Сумерки сменились мглой. В дом он заходить не стал.

Заснул — молодой головой на белом камне…

Перед тем как заснуть, подумал, что должен вернуться домой. И эта последняя мысль растопилась в нем, вытянулась, как дорога, и он вернулся по этой дороге… Увидел знакомую улицу, вымытую дождем мостовую из туфа. Он бегом поднялся по ступенькам, будто годы прошли, с нетерпением постучался в дверь и подождал. Дверь открылась, показалась мать. «Вот видишь, что вернулся, видишь!..» — сказал он. Мать протянула к нему руки.

…«Мгдуси, моего коня! Мгдуси, коня!..» — так поспешно, словно враги нежданно налетели.

Мгдуси был рассыльным в сельсовете, перемахнул через перила. Два-три человека засуетились, забегали без толку, не зная, что бы им такое сделать, чем председателю своему подсобить. Высокие хромовые сапоги были на председателе. Короткая плетка нетерпеливо била по черным морщинам, через плечо свисала полевая сумка. Из нагрудного кармана торчали сложенные бумажки и отточенные остро карандаши. Имя — Зинавор. Прыгнул на коня, конь сорвался с места…

…«Стефан, Стефан», — сказала мать… Солнцем нагрело спину, припекало. Он повернулся на другой бок. И сказал матери: «За тобой приехал. Если захочешь — возьму с собой. Но возвращаться неохота. Знаешь, мать, пустой дом я себе нанял. Хозяина нет, умер, не знаю, кому деньги отдавать. Внутри ни кровати, ни стула, ни стола. Знаешь, мать, внутри крапива растет». Мать открыла чемодан, будто бы много лет прошло, будто бы сын для матери гостинец привез. И с нетерпением ждал он — увидеть хотел, какой же подарок привез он своей матери…

Проснулся.

Сел, прислонившись спиной к камню, расстегнул воротник. «Уже день прошел», — подумал. Из кармана жилета достал часы. Часы стояли. Завел. Пока заводил, рядом объявился ребенок нагишом, с вымазанными патокой щеками. Стефан вздохнул и приблизил часы к уху ребенка. Ребенок не понимал их смысла, и звук их не обрадовал его, как городских бы обрадовал ребят. Ребенок пришел по видневшейся среди крапивы тропинке. По этой тропинке если идти, обязательно наткнешься на котел — патоку варят. По этой тропинке если еще один ребенок придет, щеки его тоже будут вымазаны патокой.

Он поднялся с земли, отряхнул одежду, взял чемодан и пошел, перепрыгивая через ручейки и заглядывая за плетни. Ручейков здесь было много. И было много деревьев. Так много, что казалось, сначала были ручьи и сады, а уж потом домики, плененные несравненной такой красотой, прибрели из невесть каких далей и, найдя самые красивые уголки, притулились под деревьями. Речек и садов до того много было, что ему даже понравилось это село, хотя, в сущности, он уже покидал его. Из тенистых мест холодно тянуло тиной.

Вечером он шел вдоль некончающейся хворостяной изгороди. Впереди, рядом с чьими-то ногами, плыл его чемодан. Изгородь была высокая, кое-где залепленная кизяком.

…Самовар на краю стола пел свое. Задумавшись, он смотрел на скатерть.

Хозяин дома держал блюдце на кончиках вытянутых пальцев. На бледных розах и зеленых листьях покоился коричневый чай. В те времена тарелки терпеливо раскрашивали — розы, листья, земляника. Подробностей было много, все раскрашивали, с прилежанием разукрашивали. Наверное, так надо было, медленной той жизни, наверное, убранство такое требовалось.

Хозяин — Васил. Два сына его, Аракел и Гурген. В тот день оба были дома. Перед каждым стоял чай в стаканах, ждали, пока остынет. Аракел, пастух, дома редко когда гостил — он рано засыпал, просыпался чуть свет и, так как дел у него тут никаких не было, сильно скучал. На собрания не ходил. Не понимал, для чего они. Ум его не выносил сложностей, он чувствовал себя хорошо тогда только, когда рядом были горы, овцы, лай собак, туман. Дома он уставал, больше двух дней не мог оставаться.

Младший, Гурген, — полная противоположность брату. Новые времена пришли, все смешали. В суматохе, среди сутолоки и шума решался вопрос будущего. И среди поднявшегося шума и неразберихи, озабоченные, терзались в размышлениях Басил и советчик его, младший сын Гурген.

Втроем они пошли на собрание (Аракел уже спал). В полутьме, рассевшись на длинных скамьях, раскрасневшись, люди сквозь табачный угар всматривались в сцену. На сцене, на столе горели две керосиновые лампы. Сидевшие за столом демонстративно вертели карандашами, что-то писали, демонстративно, напоказ читали — быть грамотным было в новинку, и всем видом своим они говорили: смотрите, смотрите, руководить — дело вам нешуточное, не из легких, ага! Председатель Зинавор сидел в центре, лицо — между двух ламп. Доволен был, что в центре сидит, что столько народу перед ним. Улыбался сумрачно.

Стены клуба разукрашены были плакатами, картинами, лозунгами: «Укрепляй связь города и деревни», «Овладевай грамотой», «Учение — сила». На желтоватой бумаге, параллельные, выстроились красные столбики различной высоты. Столбики были снабжены цифрами и большим смыслом: столбик 1920 года был совсем коротенький, в 1921 году столбик был чуть повыше, в 1922 был еще немножко выше, но зато в 1930 — в 1930 году красный столбик должен был быть очень, необыкновенно высоким.

Шло первое гражданское крещение. Молодой паренек объяснял, кто как должен вести себя, отдавал последние распоряжения.

С младенцами на руках на сцену поднялись матери. За ними следовали крестные с красными флагами наперевес. Расселись. Младенцы плакали, народ в зале смеялся.

— Внимание, — объявил Зинавор, — гражданское крещение начинается!