Читаем Солдаты Вермахта. Подлинные свидетельства боев, страданий и смерти онлайн бесплатно

Это был типичный английский ноябрьский день: низко висящие тучи, моросящий дождик, восемь градусов. Как и часто до этого, на «Дистрикт лайн» я доехал до Кью Гардена, вышел из живописной станции подземки в юго-восточном Лондоне и поспешил в Британский национальный архив, чтобы закопаться там в старых документах. Дождь на этот раз был еще неприятнее, чем обычно, и подгонял меня. На входе, как всегда, было много охранников, которые быстро все перевернули в моей сумке. Дальше путь лежал мимо маленькой книжной лавки к гардеробу, потом — вверх по лестнице в читальный зал, где позднее колючий зеленый ковер уверил меня в том, что здесь со времени моего последнего посещения ничего не изменилось.

Той осенью 2001 года я работал приглашенным доцентом в университете Глазго и позволил себе краткое посещение Лондона. За несколько недель до этого я наткнулся на книгу Майкла Гэннонса о переломе в Битве за Атлантику в мае 1943 года. В ней приводились несколько страниц протоколов подслушивания пленных немецких подводников, и они пробудили во мне любопытство. То, что имеются протоколы допросов немецких военнопленных, мне было известно, но о протоколах тайного подслушивания я еще не слышал. Я непременно хотел пройти по этому следу. На самом деле ничего особо интересного увидеть я не ожидал. О чем может в данном случае еще идти речь? Несколько страниц бессвязных разговоров, где-то и кем-то записанных. Сколько раз обнадеживающие признаки якобы новых источников заводили в тупик!

Но на этот раз все было по-другому. На моем маленьком рабочем столе лежала толстая папка документов, наверное, листов восемьсот, перевязанных только шпагатом. Тонкие страницы еще лежали аккуратно сложенные в полном порядке одна на другую. Я был, наверное, одним из первых, кто держал их в руках. Мой взгляд скользил по бесконечным “протоколам разговоров немецких военных моряков, чаще всего подводников, записанных слово в слово. Восемьсот страниц только за сентябрь 1943 года. Если есть сообщения за сентябрь, значит, должны быть такие же за октябрь и ноябрь 1943 года. А за другие годы войны? 14 действительно, за другие годы тоже оказались в наличии толстые папки. Я начал постепенно понимать, что наткнулся на вершину айсберга. В волнении я заказывал все больше и больше дел. Очевидно, подслушивали не только подводников, но и летчиков, и солдат сухопутных войск. Я начал вчитываться в записи разговоров и просто погрузился во внутренний мир войны, раскрывшийся передо мной. Казалось, что слышно разговоры солдат, видно, как они жестикулируют и спорят. Прежде всего меня поразила откровенность, с которой они рассказывали о боях, убийствах и смерти. С копиями нескольких интересных мест текста в сумке я вылетел обратно в Глазго. На следующий день в Историческом институте я случайно встретился с профессором Бернхардом Вассерштайном и рассказал ему о своей находке. Я сказал, что на самом деле это может быть совершенно новый источник и на его основе, может быть, можно будет написать диссертацию.

— Вы хотите это кому-то отдать? — спросил он с удивлением.

Я потом долго мысленно возвращался к этой фразе. Нет, он прав: это сокровище должен поднять я сам. Я снова и снова ездил в Лондон и начал понимать, что нашел на самом деле. Британцы в течение всей войны систематически подслушивали разговоры тысяч немецких и сотен итальянских пленных. Высказывания, казавшиеся наиболее интересными, записывали на восковых грампластинках, а с них списывали протоколы. Все протоколы пережили войну, а в 1996 году были переданы в свободный доступ. Но в последующие годы никто не оценил значение этого источника, и, никем не открытые, они таились на архивных полках.

В 2003 году я опубликовал из них первые выдержки, двумя годами позже последовала публикация почти двухсот протоколов подслушивания немецких генералов. Но с этим оценка источника продвинулась лишь ненамного вперед. Вскоре в Национальном архиве в Вашингтоне я нашел аналогичный фонд, в два раза более объемный, чем британский, то есть дополнительно 100 тысяч листов. Одному это по-настоящему необозримое море документов обработать было невозможно.

Когда Зёнке Найтцель позвонил мне и сообщил о найденном фонде источников, я лишился дара речи. До сих пор мы проводили исследования в области восприятия насилия и готовности совершить убийство, опираясь на очень проблематичные источники: следственные дела, письма полевой почты, свидетельства очевидцев, мемуары. Всех их объединяла одна очень большая проблема: свидетельства, сообщения, описания, содержавшиеся в них, составлялись вполне сознательно и предназначались для определенных лиц — прокурора, супруги, сидевшей дома, или для публики — всем им по разным причинам хотелось сообщить собственную точку зрения. Когда солдаты разговаривали друг с другом в лагерях, это происходило не намеренно — никто даже и близко не мог представить себе, что его рассказы и истории когда-нибудь могут стать «источником», не говоря уже о том, что будут опубликованы. Следственные дела, автобиографии и свидетельства очевидцев к тому же состоят из сообщений рассказчиков, знающих, чем завершились истории, а их переживания и взгляды в течение длительного времени подвергались обработке этим последующим знанием.

Здесь, в фонде Найтцеля, люди говорили о войне и о том, что о ней думали в настоящем времени. Это источник, открывающий единственный в своем роде взгляд на историю менталитета Вермахта и, может быть, военных прежде всего.

Меня словно наэлектризовало, и мы сразу договорились. Было совершенно ясно, что я, как социальный психолог, без глубоких знаний о Вермахте никогда бы не смог оценить материал, и наоборот, только с исторической точки зрения протоколы разговоров во всех их коммуникативных и психологических аспектах никогда бы не были расшифрованы.

Оба мы еще до этого интенсивно работали над эпохой Третьего рейха, и все же смотрели на диалоги пленных с совершенно разных точек зрения. Только в комбинации наших специальностей — социальной психологии и исторической науки, стало возможным выработать взвешенный подход к этому единственному в своем роде источнику исторического менталитета и заново скорректировать взгляд на действия солдат.

Нам удалось убедить Фонд Герды Хенкель и Фонд Фрица Тиссена в нашем намерении немедленно запустить большой научно-исследовательский проект. Таким образом, уже вскоре после нашей первой встречи у нас появились средства для финансирования первой исследовательской группы [1], которая занялась необозримым массивом текстов. Британский фонд и большую часть американских материалов удалось перевести в цифровой формат и обработать с помощью программы контентного анализа. Через три года интенсивной напряженной совместной работы, в ходе которой мы сами многому научились, а также смогли отойти от убеждения, что наш источник оказался неподъемным, настало время представить первые результаты.

ШМИД: Я как-то там слышал про один случай с двумя пятнадцатилетними пацанами. Они носили военную форму и тоже вовсю отстреливались. Но все же попали в плен. (…) То, что у русских служили мальчишки, даже двенадцатилетние, как, например, в музыкальных командах, и тоже носили форму, я видел сам. У нас даже был как-то русский оркестр. И ты бы слышал, как он играл! Тебе бы тогда был просто конец! Что-то такое тихое, что вообще находится над музыкой, и такое заунывное, я бы сказал, сразу навевающее мысли о необъятных русских просторах. Это было ужасно. И доставляло мне огромное удовольствие. Вот такой это был военный оркестр. (…) Значит, во всяком случае, оба парня должны были топать на запад. Им надо было идти прямо по дороге. В момент, когда они за следующим поворотом попробовали шмыгнуть в лес, их поймали и устроили им взбучку. Но как только они оказались вне поля зрения, то снова сошли с дороги, потихоньку, потихоньку, и убежали. Тут потребовалось собрать большую группу, чтобы их найти. (…) А потом они их обоих поймали. Ты понимаешь, их было двое. И они оказались приличными, и сразу пацанов не шлепнули, а еще раз отвели к командиру полка. Ну, теперь стало ясно, что те по своей вине лишатся жизни. Им пришлось копать себе могилу. Две ямы. Потом одного застрелили. Но он упал не в яму, а рядом. Тогда другому, прежде чем расстрелять, сказали, чтобы сбросил товарища в могилу. И он это сделал с улыбкой на лице! Пятнадцатилетний пацан! Это был фанатизм или идеализм, что-то в этом было! [2]

Эта история, рассказанная обер-федьдфебелем Шмидом 20 июня 1942 года, типична для разговоров солдат, записанных в протоколах подслушивания. Как в любой другой повседневной беседе, рассказчик много раз ассоциативно меняет темы — в ходе нее Шмид отвлекается на ключевом слове «музыка», рас-сказывает, как ему нравится русская музыка, кратко ее описывает, а потом продолжает главную историю. Она началась совершенно безобидно, но конец ее плохой: речь идет о расстреле двух юных русских солдат. Рассказчик сообщает, что юношей не просто расстреляли, а заставили копать самим себе могилы, прежде чем их убить. При расстреле возникли затруднения, и они приводят потом к настоящей морали истории: убиваемый мальчик представляется как «фанатичный» или «идеалистичный», и обер-фельдфебель выражает по этому поводу свое удивление.

На первый взгляд, мы имеем здесь сложную комбинацию многих тем — война, вражеские солдаты, юноши, музыка, русские просторы, военное преступление, удивление, которые кажутся не связанными друг с другом. И тем не менее о них рассказывается на одном дыхании. Первое, что можно утверждать: истории, о которых здесь идет речь, совсем не такие, как ожидались. Они не следуют критериям законченности, консистенции и логики, но они должны вызывать напряжение, быть интересными, давать место или возможности дополнения комментариями или собственными историями собеседника. В этом отношении они, как и все обыденные разговоры, скачкообразны, но интересны, имеют много прерываний, постоянно дополняются новыми нитями повествования, рассчитаны прежде всего на консенсус и одобрение.

Люди разговаривают не только для обмена информацией, но и для установления связей, установления общности интересов, чтобы получить подтверждение, что кто-то живет с ними в одном и том же мире. Этот мир — война, и это делает разговоры необычными, но только для сегодняшних читательниц и читателей, а не для солдат. Грубость, жестокость и холод войны — постоянное содержание этих разговоров, и это постоянно удивляет, если читать диалоги сегодня, спустя более шестидесяти лет после событий. Невольно качаешь головой, нередко испытываешь потрясения и просто растерянность, но от подобных моральных порывов необходимо освобождаться, в противном случае вы будете понимать лишь свой собственный мир, а не мир солдата. Норма жестокости показывает лишь одно: убийства и жестокое насилие были буднями рассказчика и слушателей, и ничего необычного для них не представляли. Они часами беседовали, например, о самолетах, бомбах, радарах, городах, ландшафтах и женщинах.

МЮЛЛЕР: Когда я был в Харькове, там все до самого центра лежало в руинах.

Прекрасный город. Прекрасные воспоминания. Все жители немножко говорили по-немецки. Учили в школе. И в Таганроге тоже — замечательные кинотеатры и чудесные прибрежные кафе. (…) Там, где Донец впадает в Дон, нам часто приходилось летать. Там я побывал везде. Прекрасные виды, природа. Везде ездил на грузовике. Но ни на что не смотрели, а только на женщин, согнанных на работы.

ФАУССТ: Вот же дерьмо!

МЮЛЛЕР: Они ремонтировали дороги — чертовски красивые девушки! Мы про-езжали, просто затаскивали их в легковушку, прямо там раскладывали, а потом снова выталкивали. Ты бы слышал, как они ругались! [3]

Вот такие мужские разговоры. Оба военнослужащих — ефрейтор и фельдфебель Люфтваффе беседуют о туристических аспектах кампании в России — о «прекрасных городах» и «прекрасных воспоминаниях». И вдруг речь заходит о спонтанных изнасилованиях женщин, выполняющих подневольные работы. Ефрейтор рассказывает это, словно расхожий анекдот, и продолжает дальше описывать свое путешествие.

Это показывает область того, что может быть сказано, и того, что ожидается от говорящего в подслушанных разговорах: ничто из рассказанного о насилии в отношении других не нарушает ожидания слушателя. Истории про расстрелы, изнасилования, грабежи относятся к обычному содержанию рассказов о войне. При разговорах на эту тему почти никогда не возникает противоречий, обращения к морали или простых споров. Повествование, на-сколько бы ни было наполнено насилием его содержание, текло всегда гармонично, солдаты понимают друг друга, живут в одном мире, делятся рассказами о событиях, в которых принимали участие, тем, что видели или что делали.