Читаем Александр Великий. Мечта о братстве народов онлайн бесплатно

К его имени неизменно добавляли — «Великий». Что великого было в нем? Почему так называли его современники и те, кто родился позже?

Потому что он был полководцем, который в трех сражениях разгромил могущественных противников, настолько превзойдя их в стратегии и тактике, что военные историки ставили его выше Цезаря, Густава Адольфа, принца Евгения Савойского, Фридриха II Прусского.

Потому что он всегда сражался в первых рядах и носил на своем теле столько шрамов, что на реке Гифасис смог крикнуть ветеранам: «Перед вами стоит тот, кто никогда не подвергал вас опасности, не посмотрев сначала ей в лицо. Не оставляйте меня!..»

Потому что его почитали как полубога, даже как бога, что побудило Наполеона к горькому замечанию: «Если я сегодня захочу назвать себя сыном Всевышнего, то меня высмеет любая рыночная торговка».

Потому что он был способен реформировать армию и вести дискуссию о Гомере, создавать единую денежную систему и ставить драмы Еврипида, основывать города и вести переписку с Аристотелем.

Потому что он не отчаивался при неудачах и подавал пример того, как им противостоять.

Потому что он был глубоко убежден, что Тихе — богиня счастья — не оставит его на произвол судьбы.

Потому что его аура была так сильна, что он подчинял своей власти и друзей, и врагов.

Искусство полководца, презрение к смерти, убежденность в том, что он подобен богу, интеллигентность, духовная сила, сплав магического и демонического — все это, несомненно, присуще людям, которых называют великими. Эти качества дают им возможность, как полагает Якоб Буркхардт в своих размышлениях о «Всемирной истории», исполнять волю богов, если хотите, волю народов, волю эпохи. Рассматривая сегодня свершения Александра как знамение времени, нужно признать, что он открыл ориентир для Запада и эллинизировал Азию. Богиня счастья порой любит воплощаться в одном человеке, которому потом повинуется мир.

Что делает личность Александра Великого единственной в своем роде, что отличает его от всех других «Великих», так это феномен, который можно назвать «мечтой Александра».

На пути от македонского Стримона до Инда, в самом продолжительном в мировой истории походе, число македонян, умиравших от ран и болезней, так стремительно росло, что с оставшимися уже невозможно было создать полноценное государство. Сохранить захваченную империю они могли только вместе с иранцами. Побежденным следовало признать позор поражения, а победителям отказаться от высокомерного взгляда на персов как на варваров.

То, что диктовали ему государственные интересы, Александр провозгласил как принцип, определявший его действия: примирение, слияние, братство.

Мы видим его на массовом свадебном празднестве в Сузе, где македоняне и персиянки соединялись брачными узами; мы знаем его как основателя городов, в которых он стремился к смешению населения; мы слышим, как в молитве в Описе он просит богов о koinonia и homonoia — о сотрудничестве и согласии народов.

Плутарх из Херонеи говорил об этом так: «Если бы великий бог, ниспославший Александра на землю, не призвал бы его к себе так быстро, то в будущем для всех живущих на земле был бы один закон, было бы одно право, была бы одна власть, поскольку они жили бы в одном мире. Он перемешал нравы, обычаи и уклады народов и призвал всех считать своей родиной всю землю. Все честные люди должны чувствовать себя родственниками, а злых они исключают из своего крута».

Примирение Востока с Западом и Запада с Востоком — постоянно возникавший в античные времена вопрос, остающийся актуальным и поныне. Александр добивался ответа на него и сверх того пытался перейти от слов к делу: искоренить ненависть, устранить национальные предрассудки, создать новое государство.

Подобную задачу мог поставить перед собой лишь мечтатель. Но кем было бы человечество без такой мечты? Без утопии? Без стремления изменить существующий мир?

Все-таки стоило жить по-другому…

«Приветствуем тебя, царь!» — кричит юноша, ворвавшийся с группой вооруженных людей во дворец Пеллы, поднимая руку для приветствия. Его спутники вторят ему.

Александр пристально смотрит на них.

«Царь?» — спрашивает он еле слышно.

«Приветствуем тебя, царь!» — повторяет юноша. — «Филипп, твой отец, мертв. Сражен кинжалом убийцы. Это случилось в час восхода солнца. Перед воротами театра в Эгах».

Александр уклоняется от лавров, которыми они хотели украсить его. Он приказывает взнуздать Буцефала и вместе с охраной отправляется в дорогу. После стремительной скачки через гористую, покрытую лесами Эмафию к вечеру они добираются до бывшей резиденции правителей Македонии.

В Эгах, похоже, воцарился всеобщий хаос. Кричащие, страстно спорящие люди блуждают по переулкам. Головы женщин острижены наголо в знак траура. Со стороны театра доносятся приглушенные траурные песнопения. Ужас толпы нарастал, потому что празднество превратилось в торжественные похороны.

«Кто сосчитает, посланники скольких народов с радостью собрались здесь? Кто назовет их имена? Из города Кекропса, с побережья Эолиды, из Фокиды и Спарты, с далеких берегов Азии, со всех островов прибыли они…»

Они приехали, чтобы отпраздновать свадьбу дочери Филиппа с правителем расположенного по соседству Эпира. На этой границе Филиппу был необходим мир. Ему казалось, что достичь его удастся с помощью родственных уз. Как и все цари, он занимался своим домом, как заботливый хозяин — конюшней, где разводят породистых лошадей. О любви здесь никогда не было и речи. И свадебное празднество при всем его блеске явилось не чем иным, как очередным политическим спектаклем. Двумя годами раньше Филипп поставил на колени последнего из своих многочисленных греческих противников. Он был strategos autokrator (стратегом-автократором), всевластным полководцем и, по сути, политическим главой эллинских городов-государств, которые, как теперь их ни называй, стали его сторонниками, войдя в созданный им Коринфский союз.

Высокопоставленные делегации принесли ему в дар золотые венки. Все это они делали лишь с показной радостью. Чернобородый македонянин оставался в глазах эллинов полуварваром. И смотрели они на него отнюдь не как на благодетеля, что было провозглашено на заседании синедриона[1] в Коринфе. Они не могли простить ему Херонею — битву, в которой погибли их лучшие юноши.

Филиппа, казалось, это не беспокоило. Если они его не любили, то должны были, по меньшей мере, бояться. Он гордился тем, что должен примирить эти вечно завидующие друг другу, смертельно враждующие государства. Он поведет их дорогой героических свершений. Они добудут славу в войне против персов и отомстят за злодеяния, причиненные некогда царем персов Ксерксом. Хотя с тех пор прошло уже немало лет (точнее сказать, почти полтора столетия) и идея «войны отмщения» у тех, кто, по мнению Филиппа, должен был жаждать мести, не вызывала особого восторга, она, однако, вполне подходила как повод для новой завоевательной кампании македонян. Распри, связанные с борьбой за трон, сотрясали государство персов, и, казалось, сами обстоятельства способствовали началу грядущего похода.

Сильный передовой отряд полководцев Аттала и Пармениона был уже переброшен в Персию и вел с врагом первые бои. Через несколько недель и он, Филипп, перейдет Геллеспонт (Дарданеллы) и возьмет на себя главное командование. В этот день он находился в приподнятом настроении и был по-своему счастлив. На то имелись веские причины: за два десятилетия он принес своей стране больше побед, чем две дюжины его предшественников на троне. Македоняне обладали боеспособной армией, далеко отодвинули свои границы, их уважали все соседние страны. Путь к великой державе, казалось, был открыт, и Филипп пройдет этот путь благодаря сочетанию мужества, хитрости и тонкого расчета, что всегда отличало его — царя, исполненного сознанием того, что в его жилах течет кровь героя Геракла.

Эйфория, владевшая им в этот день, не в последнюю очередь была вызвана высказыванием Дельфийского оракула. На вопрос, победит ли Филипп царя персов, пифия ответила: «Смотри, бык увенчан венком победителя, и все кончено. Тот, кто принесет его в жертву, уже ждет своего часа». Это могло, означать только одно: царь персов, словно жертвенное животное, падет перед ним, Филиппом. Если бы кто-нибудь пришел к нему и сказал, что слова оракула можно истолковать и по-иному («Ты, царь — бык и, украшенный венками к свадьбе дочери, будешь принесен в жертву»), он был бы немедленно изгнан.

Уже третьи сутки продолжалось празднество, включавшее атлетические игры — борьбу, кулачные бои, бег в снаряжении, а также выступление поэтов, праздничное шествие, пиршества, на которых крепкое хиосское вино лилось рекой. После того как дочь была выдана замуж в соответствии со старинными обрядами, на рассвете глашатаи созвали гостей в театр для участия в торжественной процессии в честь богов. За двенадцатью статуями бессмертных торжественно несли тринадцатую — статую царя. Уподобление богу, что многие приняли за оскорбление святыни, вызвало страх перед гневом олимпийцев.

Когда Филипп со своим окружением приблизился к входу, он пропустил вперед почетных гостей и жестом приказал телохранителям замедлить шаг. Толпа должна видеть, что он не тиран, как считали многие греки, и что ему не нужна охрана.

В то же мгновение человек в темном плаще устремился к нему, обнял, а затем резко отстранился и ударил кинжалом в грудь. В то время как царь, истекая кровью, опустился на землю, а телохранители хлопотали вокруг него, люди вскочили со своих мест, и в этом столпотворении убийца взлетел на стоявшего наготове коня, помчался, преследуемый пронзительными криками «Павсаний! Убийца! Убийца!», по кипарисовой аллее и исчез в ближайшей роще.

Что побудило Павсания взяться за кинжал? Почему он убил того, кого должен был охранять? Возможно, патриоты-персы подкупили его, заплатив золотом, чтобы убрать человека, который намеревался напасть на их земли.

Нет, считали другие, ему заплатила Олимпиада, бывшая жена царя, которая, отвергнутая им, вернулась в Эпир, затаив злобу и ненависть.

Неправда, говорили третьи: Павсания сделало убийцей желание отомстить за смертельную обиду. Его, известного своей красотой юношу, одного из царских любимцев, напоил охваченный ревностью Аттал, сражавшийся сейчас в Малой Азии, и отдал рабам, совершившим над Павсанием насилие. Обычный прием, когда необходимо уничтожить кого-либо окончательно и бесповоротно. Поскольку виновник был недосягаем, Павсаний обратился к Филиппу и потребовал удовлетворения. Но из государственных соображений ему отказали, ведь Аттал являлся дядей супруги Филиппа, Клеопатры.

Кое-кто полагал, что руку убийцы тайно направлял Александр. Всем жителям страны было известно о столкновениях между отцом и сыном. Когда Филипп на одном из пиршеств бросился с мечом на Александра, едва держась на ногах, то услышал слова: «Посмотрите, друзья! Здесь лежит тот, который хотел пройти Европу и Азию, а сам не в силах перебраться от одного ложа к другому». Нередко наследник жаловался: «Это ужасный человек, он пожинает всю славу, а на мою долю не оставит ни одного смелого поступка».

Четыре версии, из которых предпоследняя наиболее правдоподобна. Но, хотя у Павсания и была личная причина для мщения, все же она кажется недостаточно веской, чтобы выступить против Филиппа, который лишь случайно, в силу стечения обстоятельств, остался в тот момент без охраны. У покушавшегося явно были сообщники, о чем не в последнюю очередь свидетельствует подготовленный побег. Не лишено достоверности и предположение о закулисной роли персов в покушении: то, что они со своим золотом были замешаны везде и во всем, знал каждый от Афин до Милета, от Спарты до Олинфа. Кроме того, они впоследствии признались в причастности к этому делу (или, если использовать современную труднообъяснимую формулировку, «взяли на себя ответственность»). Однако все это сильно отдавало хвастовством.

Что касается Александра, то был ли он организатором или, по крайней мере, соучастником? Такое подозрение возникает. В конце концов, именно он пожинал потом плоды ужасного преступления — стало быть, имел повод совершить его. Однако подозрение не подкреплялось никакими доказательствами. Покушение на собственного отца на глазах всего греческого мира во время свадебного празднества? Наследник трона был слишком умен, чтобы участвовать в такой глупой затее. Конечно, он был способен на жестокость, но вряд ли решился бы на убийство отца. Даже в это немилосердное время отцеубийство считалось самым гнусным из преступлений. Подобный поступок был чужд его натуре. Да и полководец Антипатр, друг, которому царь во всем доверял, никогда бы позже не встал на сторону такого человека.

Совершенное злодеяние было, скорее, в духе матери Александра. Ее ненависть к Филиппу была так же велика, как и боязнь, что Александр в своих притязаниях на престол может просчитаться. Если Клеопатра, которая в противоположность ей, Олимпиаде, являлась македонянкой, а не чужестранкой, родит мальчика, кто же тогда даст хоть одну драхму[2] за ее сына? Да и она сама будет сослана навечно подальше от Пеллы и царского двора — если ей вообще сохранят жизнь. К тому же это было не первое убийство, которое она замышляла. Она любила сына до самозабвения, и он отвечал ей тем же, что заставляло историков-сторонников теории Фрейда говорить об Эдиповом комплексе.

Она была родом из Эпира — дикой страны, расположенной в горах Иллирии, самой мрачной части европейского континента. Филипп познакомился с дочерью эпирского царя во время одной из таинственных ночных мистерий на острове Самофракий. Вот так описывает ее историк Иоганн Густав Дройзен в своей «Истории Александра Великого»: «Прекрасная, замкнутая, полная внутреннего накала, она была ревностно предана тайному служению Орфею и Бахусу, искусству черной магии, которым славились фракийские женщины. Во время ночных оргий можно было видеть, как она в неистовом восторге, размахивая факелом, бегала по горам. В ее снах оживали фантастические картины, которыми была полна ее душа. В ночь перед свадьбой ей снилось, что вокруг бушевала страшная гроза и ослепительная молния ударила в ее дворец, который мгновенно вспыхнул и исчез в угасающем пламени».