Читаем Мальчик с Антильских островов онлайн бесплатно
Мальчик с Антильских островов
«Мальчик с Антильских островов» — это автобиографическая повесть известного мартиникского писателя, живущего ныне в Сенегале. Это история жизни негритянского мальчика из деревушки, затерявшейся среди плантаций сахарного тростника на острове Мартиника. Поэтично и проникновенно описаны автором люди и природа родного края.
Проза для детейЗнаете ли вы, где находятся Антильские острова? В Карибском море. Ну да, там же, где Куба, только южнее, по соседству с Гаити.
Качаются на ветру листья пальм, шуршат стебли зеленого тростника, прозрачные ручьи текут среди саванн — земной рай, да и только! Первый восхитился красотой Мартиники и Гваделупы — так называются эти острова — знаменитый путешественник Христофор Колумб. Он открыл Мартинику и Гваделупу для европейцев. А потом? Потом за обладание Мартиникой и Гваделупой сражались испанцы, англичане, французы. И достались они в конце концов французам.
Огляделись французские «рыцари» на завоеванной земле и увидели печальную картину: растут кругом ананасы, бананы, манго, сахарный тростник, а собирать их и обрабатывать некому — европейцы, пока воевали между собой, истребили мирное местное племя карибов. «Не самим же нам пачкать руки!» — воскликнули «благородные» колонизаторы и стали ввозить на Мартинику рабов из Африки. Тут все сразу наладилось — европейцы зажили припеваючи, а черные стали на них работать.
Так продолжается и по сию пору. Правда, рабов теперь на Мартинике нет. Рабство было отменено еще в 1848 году. И называется ныне Мартиника не колонией, а независимым департаментом Франции. Но потомки белых завоевателей — креолы — по-прежнему распоряжаются на Мартинике. Им принадлежат земля, сады и плантации, пароходы и яхты. Они живут в роскошных виллах и отелях, а потомки рабов — антильские негры — гнут спину на полях.
Знойные африканские песни звучат на антильской земле. Люди словно впитали в себя плодородные соки почвы — блестят глаза, лоснится кожа, сверкают белые зубы. С незапамятных времен сохранились негритянские воинственные танцы и даже колдуны. Но, как ни странно, это не мешает антильским неграм прилежно посещать церковь и соблюдать правила католической религии — еще одна дань завоевателям!
Веселые негритянские мальчишки и девчонки жаждут ходить в школу. Однако на пути к образованию их подстерегают препятствия: надо приобрести обувь, дорогие французские учебники — не все родители способны на такие затраты.
Жозе́ф Зобе́ль — автор книги «Мальчик с Антильских островов» — родился и вырос на Мартинике. Он кончил лицей в Фор-де-Франсе, главном городе Мартиники, потом продолжил свое образование в Париже. Широкий размах освободительного движения в Черной Африке увлек Зобеля, и он переехал в Сенегал, где ведет большую культурно-просветительную работу. Но в романах и рассказах он постоянно возвращается к стране своего детства, оставившей неизгладимый след в его душе.
Первые годы его жизни прошли на плантациях сахарного тростника. «Безоблачные» дни он проводил в играх с босоногими приятелями, а по вечерам старый негр рассказывал ему волшебные сказки. В праздники он слушал, как поют и танцуют взрослые рабочие с плантаций.
Потом он поступил в школу, и ему открылся новый мир — «прекрасные белые буквы на черной доске». Маленькому Жозе́ посчастливилось: благодаря самоотверженности бабушки он смог продолжать учение.
Но когда он жил в городе и учился в лицее, мелодии, услышанные на уборке тростника, продолжали тревожить его воображение. Он не забыл старых друзей, скучал по бабушке.
Бабушка Жозе — мама Ти́на, как он ее называет, — удивительное существо. Всю свою долгую жизнь сражается с неподатливыми сорняками эта негритянка в большой соломенной шляпе и с трубкой в зубах. И все ради того, чтобы внук ее стал человеком.
Возвращаясь с работы, она находит в себе силы следить за тем, чтобы Жозе ел ножом и вилкой, полоскал рот, мыл руки и ноги, вежливо разговаривал со старшими. Она воспитывает во внуке гордость, может быть несколько преувеличенную с нашей точки зрения. Она часто с волнением спрашивает мальчика: «Надеюсь, ты ничего не просил, Жозе?» А он не только не просит, но даже отказывается от предложенного ему куска пирога, хотя изнывает от голода.
Такая болезненная щепетильность бабушки и внука станет нам понятна, если мы вспомним, что предки их были рабами. «Мой внук не будет гнуть спину!» — утверждает бабушка. А внук, в свою очередь, хочет освободить бабушку от непосильного труда. «Подожди еще немножко, — пишет он ей из города, — скоро я кончу учиться и возьму тебя к себе».
Глядя, как грузят на пароходы мешки с сахаром, бананы и ром, Жозе мечтает о будущем. Могучие негры-грузчики купаются в море. Заходящее солнце дарит им свои прощальные лучи. Грузчики хохочут, как будто бы им принадлежит весь мир и весь порт вместе с кораблями и грузами. Но, увы, все это чужое. Пароходы — французские, грузы — собственность торговых компаний. Сейчас дело обстоит так, но кто знает, что произойдет в будущем?
Прочтите книгу Жозефа Зобеля «Мальчик с Антильских островов», и вы побываете на далеких островах, познакомитесь с жизнерадостными и мужественными людьми.
Когда день проходил без происшествий, наступал приятный, безмятежный вечер.
Завидев на дороге маму Ти́ну — мою бабушку, — я опрометью бросался ей навстречу. Я хлопал руками, точно птица крыльями, подпрыгивал, как осел, громко кричал и звал за собой моих маленьких приятелей, тоже поджидавших возвращения родителей с плантаций сахарного тростника.
Мама Тина знала: раз я пришел ее встречать — значит, я хорошо вел себя весь день. Тогда она доставала из-за пазухи какое-нибудь лакомство: манго, гуаву, икак, ломтик иньяма[1], остатки своего завтрака, завернутые в зеленый лист, или — самое вкусное — кусочек хлеба.
Товарки подсмеивались над ней, но мама Тина уверяла, что пища не полезет ей в горло, если она не поделится со мной хоть крошечкой.
Между тем на дороге появлялись всё новые группы рабочих, и дети, узнавая родителей, с пронзительным визгом кидались к ним.
Я послушно шел за мамой Тиной и жевал, предоставляя ей одной вести беседу.
— Ну вот, слава богу, я дома, — вздыхала она, прислоняя мотыгу к стене хижины.
Потом она снимала с головы круглую бамбуковую корзину, ставила ее на землю и усаживалась на каменистый холмик, заменявший нам скамейку.
Затем она доставала из кармана юбки помятую жестяную коробочку, в которой хранились трубка, табак и коробок спичек, и, раскурив трубку, принималась медленно и с наслаждением курить.
Мой день на этом заканчивался. Родители моих приятелей и подруг тоже вернулись с работы: дети разошлись по домам. Игры кончились.
Мама Тина одна занимала почти весь камень. Она садилась вполоборота к закату, прислонившись спиной к стене хижины, вытянув выпачканные в земле ноги, и отдыхала, посасывая трубочку.
Я, примостившись рядом с ней, глядел в ту же сторону на цветущие деревья — желтые, пламенно-красные — и на озаренное закатом небо над плантациями. Иногда я рассматривал маму Тину, — украдкой, ибо она постоянно твердила, что дети не должны разглядывать взрослых.
Старая соломенная шляпа, сплюснутая корзиной, вылинявшая на солнце и размокшая под дождем, была нахлобучена по самые брови на лицо мамы Тины, едва ли более светлое, чем земля на плантациях.
Не в лучшем состоянии было и платье, которое мама Тина чинила каждое утро, ворча, что листья тростника цепляются за платья бедных женщин, видно, нарочно желая им досадить. Платье мамы Тины представляло собой бесформенный балахон неопределенного цвета, а ведь, насколько я помню, когда-то это было вполне приличное ситцевое платьице в цветочках и одевалось оно только в церковь, на мессу, и по воскресеньям. Впрочем, это странное побуревшее одеяние куда больше подходило к корневидным, опухшим от работы рукам и ногам старой негритянки и к жалкой хижине, в которой она жила.
Время от времени мимо нас проходили соседи.
— Приятно покурить, Аманти́на? — говорили они вместо приветствия.
Не поворачивая головы, мама Тина отвечала им довольным мычанием.
Кто знает, куда переносилась она в своих мечтах в эти мгновения?
Выкурив трубочку, мама Тина говорила:
— Ну, хорошо!
Это звучало как заклинание.
Она прятала трубку, табак и спички в жестяную коробочку, вставала, брала с земли корзину и входила в дом.
Даже в темноте мама Тина с первого взгляда замечала любой непорядок.
Но в такие дни, как сегодня, мне нечего было бояться. Я съел в полдень горсть маниоковой муки и ломтик соленой трески — все, что мама Тина оставила мне на обед. Я налил в муку совсем немножко растительного масла, как она велела, и не таскал сахара из баночки, которую мама Тина так умудрялась запрятывать, что сам черт не отыщет, не разбил никакой посуды и даже подмел земляной пол хижины после того, как просыпал муку.
Словом, я был образцом послушания в отсутствие мамы Тины.
Удостоверившись, что все в порядке, мама Тина спрашивает себя шепотом (она большая любительница побеседовать сама с собой):
— Так что же мне приготовить на вечер?
Стоя в нерешительности в полутьме хижины, мама Тина сладко зевает.
— Если бы речь шла только обо мне, — говорит она жалобно, — я бы не стала разводить огонь. Положила бы от глистов щепотку соли под язык и легла бы спать. Потому, что я так устала, так устала… — жалуется она.
Но тут же, выйдя из оцепенения, она развивает бешеную деятельность: быстро расхаживая по хижине, она достает из корзины плод хлебного дерева, режет его на четвертинки, очищает кожуру и делит каждую четвертинку на два квадратика. Я с интересом слежу, как она укладывает овощи в «канарейку» — глиняный горшок с крышкой: на дно — слой кожуры, потом — квадратики, щепотку соли, кусочек трески; сверху все заливается водой.
А когда мама Тина приносит с полей пучок шпината, она посыпает все шпинатом и прикрывает кожурой хлебного плода.
Между тремя закопченными камнями перед хижиной мы разводим огонь, и скоро содержимое «канарейки» уже весело булькает и бурлит.
Мы с мамой Тиной располагаемся в неверном, пляшущем свете очага: она на камне, я на корточках — так мне удобнее совать в огонь веточки, от чего пламя подпрыгивает и шипит.
— Не играй с огнем! — кричит мама Тина. — А то напрудишь в постель.
Повсюду вокруг нас загораются в ночи такие же огоньки; они бросают отблеск на стены хижин и лица детей, расцвечивают ночную тьму.
Мама Тина напевает одну из песен, которые постоянно звучат в поселке и которые я тоже иногда пою с товарищами, когда поблизости нет взрослых.
Я думаю о том, какая прекрасная вещь солнце — ведь оно уводит старших на работу, предоставляя нам играть на свободе весь день, — и какая прекрасная вещь ночь, когда зажигаются манящие ночные огни и начинаются песни.
Бывают вечера, когда я жду не дождусь ужина. Мне хочется есть, а мама Тина, на мой взгляд, слишком много поет и прохлаждается, вместо того чтобы следить за «канарейкой».
В такие вечера самое мучительное для меня — это медлительность, с какой мама Тина приготовляет соус. Она все делает по порядку: берет глиняный соусник и начинает его ополаскивать (у нее прямо страсть все мыть и полоскать!), потом режет в него лук, крошит чеснок, потом отправляется за тмином, перцем и еще разными специями, хранящимися у нее в маленьких бумажных пакетиках. Как она копается! Как долго тянется время, пока все это тушится на огне! Залив специи бульоном, мама Тина никогда не бывает сразу довольна. Вечно ей надо чего-нибудь добавить (гвоздики, например), помешать и снова поставить на огонь — «дойти».
В передней комнате хижины мама Тина зажигает керосиновую коптилку; в ее тусклом свете среди множества теней, в том числе и наших, невероятно выросших, занимающих все помещение, возникает стол.
Мама Тина садится на стул и, держа на коленях полосатую фаянсовую миску (синюю с желтым), ест из нее руками, но от меня требует, чтобы я ставил на стол свою алюминиевую тарелку и ел вилкой, «как воспитанный мальчик».
— Ну как, набил живот? — спрашивает она меня, когда я перестаю жевать.
Три квадратика хлебного плода насытили меня до отвала; я с трудом перевожу дыхание и едва могу выговорить:
— Да, мама.
Тогда мама Тина дает мне тыквенный ковшик с водой, и я выхожу за порог хижины полоскать рот. Я изо всей силы надуваю щеки и как можно дальше выплевываю воду.
Пока мама Тина моет посуду, она, не переставая, разговаривает вполголоса сама с собой, а я сижу на стуле и слушаю, будто она обращается ко мне. Она рассказывает, как прошел день на плантации: какие были происшествия, ссоры, шутки. Иногда она так сердится, что я начинаю бояться, как бы она не разбила «канарейку» или миску, которую моет. А то вдруг засмеется таким заразительным смехом, что и я смеюсь вместе с ней. Тогда она может спросить меня:
— Над чем это ты смеешься, шалун?
Бывают дни, когда она не смеется и не сердится, но говорит, говорит безостановочно таким невнятным голосом, что я перестаю понимать, о чем она говорит, и стараюсь разглядеть, нет ли слез у нее на глазах. Так мне ее жалко!
Я долго сижу, уставившись на коптилку, и наблюдаю за бабочками и мошками, которые стукаются о стекло и падают на стол, оглушенные или мертвые.
Веки мои тяжелеют, голова, того и гляди, убежит от шеи и упадет на стол, если я вовремя не спохвачусь.
А мама Тина продолжает возиться с посудой. Сто раз она поднимает лампочку, чтобы вытереть стол. Когда же наконец перестанет она звенеть банками и бутылками?
Наконец я не выдерживаю и кладу голову на стол.
Тогда мама Тина трясет меня за плечо и громко зовет, стараясь разбудить. Держа в руке лампочку, она ведет меня во внутреннюю комнату.
Я совсем сплю и уже ничего не соображаю. Мама Тина разворачивает мое белье, которое она постилает на полу поверх овчины. Она раздевает меня, и я бормочу слова во славу божию, которым она меня обучила. Сказав «Спокойной ночи, мама», я валюсь на постель как подкошенный и тотчас же погружаюсь в глубокий сон.
Но такие дни — редкость, чаще всего день кончается плохо.
Проснувшись утром, я свертываю свой тряпичный матрас и несу его сушиться на солнце перед хижиной: ибо к утру он почти всегда оказывается мокрым.
