Читаем Полдень XXI век, 2009 № 11 онлайн бесплатно

Редакция альманаха получила необычное письмо.

Необычное оно хотя бы потому, что пришло на бумаге, в конверте, и принес его почтальон. В век электронных писем это явный анахронизм.

Но оно необычно и потому, что автор письма, преподаватель высшей школы и кандидат исторических наук, благодарит главного редактора и всю нашу редакцию за то, что наш «литературный журнал выходит вопреки всеобщей тенденции к упрощению и оболваниванию». Далее автор пишет: «регулярно показываю ваш журнал курсантам и студентам тех ВУЗов, где я преподаю».

Более того, рекомендации для преподавателей использовать наше издание в воспитательных целях содержатся в приложенной к письму брошюре, где сказано: «регулярный просмотр журнала Бориса Стругацкого «Полдень. XXI век» может вооружить воспитателя новыми свежими образами для профилактической работы».

О какой же работе идет речь?

Это явствует из названия брошюры, изданной в Казани, с длинным названием «Антинаркотическое воспитание молодежи призывного возраста и курсантов военных вузов средствами зарубежной и отечественной художественной литературы».

В книге много примеров, в том числе и небольшой отрывок из рассказа Ю. Гузенко «Переписчик», опубликованного в нашем журнале.

Мы в редакции внимательно изучали эту брошюру, представляя себе «торчков» призывного возраста, листающих в подвале наш журнал. А потом подумали: ну и что в этом плохого? Пускай читают. И хотя антинаркотическая пропаганда вряд ли подвигла кого-нибудь из наших авторов взяться за перо, наверняка у них были какие-то другие задачи, все же тот факт, что наш журнал сеет «разумное, доброе, вечное» — окрыляет.

Так что я поздравляю наших авторов и издателей. Мы делаем нужное дело.

Александр Житинский

— Здесь что — сидит кто?

— Сидит — вон платить пошел.

— Ну, чего он там, скоро поедет?

— Ну видишь, стоят все, куда он поедет?

— Двери бы хоть открыл, сдохнуть можно.

— А двери — вообще угорим; здесь тебе не верхний мир, здесь кондиционеров нет.

— Эй, заднюю открой, выйду на хрен, достало уже. Пешком быстрей дойдешь.

— Иди.

— Да, Иван, здравствуй. Хорошо. На маршруте, в пробке стою. Как твои дела? По юношам? В каком весе? Помню, ты показывал. Хороший, да, скорости ему не хватает. Нет, тренировать не надумал, а посмотреть зайду. Нет, завтра не могу, в Москву еду. С семьей, да, сына к ее родителям повезем. Когда вернусь, да. И тебе счастливо; родителям здоровья. Позвоню, да.

— А до Казанской-то доедем? Ай?

— Тут бабуля спрашивает, до Казанской доедем?

— Хасанской?

— Да нет, ну до Дома книги?

— До Книги доедем. Не знаю когда, но доедем.

— Доедем, бабуля.

—Ай? Да-й не слышу, милок. Доедем? Голова-то как заболит, так уж и болит-болит, голова-то. Так и не слышу, и глаза не смотрят. Не хотят смотреть, глаза-то. Это всё, дохтор говорит, климатическое, климатическое всё. Дохтор говорит, таблетку взять да лежать. Вот, лежать. Лежать-то лежать, да что ж лежать? Много ль вылежишь? Ай климатическое-то не вылежишь? Как его вылежишь, климатическое? А хочется же и к боженьке сходить. Надо, надо к боженьке, как же? К кому же еще? Копеечку какую подать малую. Как не подать копеечку? Аль не русские мы? Боженька велит. До Казанской-то доедем?

— Да, Аська, привет. Я всегда красивая. А ты чего такая встрепанная, опять поцапались? А теперь из-за чего? Ну? А чего ты хочешь, он же у тебя девелопер! Ему девелопить надо, а не тебя ждать стоять. А его не обидишь, он подождал, сколько у него по бизнес-плану отведено на ожидания, и ушел. Да ничего не делать; бизнес-план должен быть выполнен — завтра позвонит. Я тут гороскопы скачивала, ты же рак? Вот — точно для тебя: «Вам начинает казаться, что ваш спутник жизни слишком материален. Не обижайтесь на его прагматизм. Придет время, и он еще устроит вам веселую жизнь. Актуальны маски из молочных продуктов. Возможны проблемы в зоне бикини...» А у таких всё — бизнес, ты привыкай и учитывай, если не хочешь из его плана выпасть. Я? Я не бизнес-леди, но у меня еще всё впереди. И по моему бизнес-плану мы сегодня в Москву едем Леньку моим закидывать. Ну да, оба на пенсии больше года, и с ними никого — уже выпихивают из квартиры на Остров этот. В хорошем: Остоженка. Конечно, серьезно. Ну и я останусь пока, потом вернусь. Да Ленька и не заметит. Клава ему нужна и утенок его, а больше ничего. Ой, ну пищалка резиновая — привязался больше, чем к отцу с матерью, импринтинг какой-то. Во, слышишь? Ленька, оставь его в покое, достал уже! «Писсит!» Вот сейчас отниму и выкину, и не будет «писсять». Нет, я бы тоже осталась совсем, у нас же здесь провинция. Жить надо в Москве или в Париже — и я буду там жить, хочет он или нет. Так мы же в Москве и начинали, это Ахмат захотел сюда, чтобы всё сам, ни от кого не зависеть. А нельзя ни от кого не зависеть. Можно только правильно выбрать — от кого. Да ничего я тогда не выбирала: сильный, красивый, настоящий мужчина — влюбилась, как дура, вот и весь выбор. Нет, почему разлюбила, просто... подросла. Писать хочешь? Смотри, опять уделаешься, так и будешь сидеть с полными. И не тыкайся носом в экран. Ладно, Лепешкина, мне тут еще дособраться надо, я тебе с дороги позвоню, нам же, наверное, неделю ехать или две. На машине, конечно, после всех этих взрывов и отравлений теперь же три месяца проверка на любой билет, а их со дня на день грозят выселить. По нижней, по какой же еще, до верхней Ахматик мой не дорос, да и вряд ли когда-нибудь... Ну ладно, а ты не кисни, позвонит, вот увидишь. Ну всё, давай, адьё-моё.

— Ну, мы когда-нибудь сдвинемся с этого проклятого места?

— Ты же видишь, все стоят. Телевизор включить?

— Я не могу уже видеть это, у меня уже в глазах все рябит. — Ну ладно, не надо, так посидим.

— Радио включи! Только не спорт твой, тошнит уже от него.

— Хорошо. Все равно какую, да?

— Да, да, все равно, мне все давно уже все равно!

— Не сердись. Что я могу сделать? Вот...

— Вот скажи-ка, дядя, какая, блин, у нас ситуёвина нынче с русским языком и боллитрой, большой, тык сказать, литературной? Не канает, а?

— Щас заделаем! Три минуты современной классики. Гоголь, «Мертвые туши».

— «Эх, пробка! Кляча пробка, кто тебя выдумал? знать у стойкого народа ты могла только родиться, в той земле, что не любит спешить...»

— Спонсор следующей минуты ОООО «Жилкожгарантия». Уважаемые пожилые сограждане, вы еще можете сами внести своей кожей вклад в прогресс и процветание отечества. Ваша кожа нужна стране! Не беспокойтесь, у нас все охвачено. Наши компетентные сотрудники придут к вам сами! Они уже в пути!

— «Не так ли и ты, Русь, что сонная непроходимая пробка плетешься? Дымом дымятся в тебе капоты, гремят мосты, все отстает и остается позади. Русь, чего ж плетешься ты? дай ответ. Не дает ответа. Чудным звоном заливается микрофончик; гремит и становится ветром разорванный на куски эфир; летит мимо все, что ни на есть на земле, и, косясь, отворачивают и стороной объезжают ее другие народы и государства».

— А теперь, задницы, внимание! Начинаем детскую викторину!

— Нет, нельзя слушать. Как это можно детям? Почему такие ведут?

— Потому сто гойовосопые сьюсают и такие се говоят.

— Какие? Что он сказал?

— Ты слышал то же, что и я. Уже можно было бы научиться понимать хотя бы своего ребенка.

— Я научусь, не сердись... Что ты читаешь?

— «The Kozёл». «Повесть настоящего».

— Интересно?

— Такое же дерьмо, как и все остальное.

— Не ругайся при Леониде.

— Ой, ну ты просто, как моя мама, тебе надо воспитателем в детский сад. Не слышит ничего твой Леонид, когда в клаву тыкает.

— Твоя мама — достойная женщина.

— А —я?!

— А тебя я люблю. Дети всё слышат. Может быть, ученым будет.

— Фантоманом он будет. Или таким же kozом, как этот.

— Не нравится — зачем читать?

— А что мне делать? Тоже сидеть, в окно уставившись?

— Я думаю.

— О чем, мыслитель?

— О разном. Об отце. О деде Гаэзе.

— Ну да, сначала о дедушкиных сказках, потом о нем, а потом обо всех родственниках, друзьях и знакомых. Ты можешь о них думать, думать и думать и никогда не соскучишься! А мне не о ком думать, и я читаю, и не мешай мне!

— Зачем сердиться? Читай, пожалуйста. Просто поговорить хотел.

— Да о чем? О чем говорить? О том, что сидим в этой старой консервной банке и так и будем сидеть еще неделю или месяц? Или всю жизнь. Когда по верху за день успевают в Москву и обратно. Об этом? Или о том, какой у дяди Заура был задний хлястик?

— Обратный пояс называется.

— Да плевать мне, как он называется. Плевать, слышишь?

— Погуляю. Я на автопилот поставил. Читай.

— Чего, гуляешь? Да, вот и я тоже вылез, надоедает сидеть. Куришь такие?

— Никакие не курю.

— Ну и правильно. Спортсмен? Борец?

— На мне написано?

— Да! Плечи покатые, шея накачена, уши приплюснуты — это же не от шахмат. И не куришь. Нет, я бы тоже бросил, но — привычка. Мыслишки веселей скачут. Да и в работе иногда помогает. Я коуч — ну, типа консультант, тренер, только не по спорту, а по жизни, то есть по боям без правил. Инго.

— Ахмат.

— Ого! Ты, наверное, из яблока сок надавить можешь?

— Мало. Из груши много. Чем помогает?

— В работе-то? А мне в ней надо приспосабливаться к человеку, подстраиваться. С курящим полезно покурить, с пьющим — выпить, с гулящим — погулять. А ты не смейся. Люди, они хоть и все, в принципе, одинаковые, но у каждого что-то свое. Мы ведь понемногу приближаемся к тому, что давно выработала природа, — к специализации. Человеку все еще кажется, что он отдельный организм. Автономный и суверенный, как наша демократия. А человек всего лишь клетка, организм — человечество. И клетки должны быть разные. Или еще ближе: муравейник. Одни — снабженцы, другие — строители, третьи — солдаты, так солдатами и рождаются.

— Люди не муравьи.

— Да, недозрели еще. Мы до сих пор только собирались в кучу; посмотри, самые большие прорывы прошлого века были в соединении людей: радио, телевидение, самолет, интернет. И мы сейчас только подходим к образованию человейника, потому что заполнили Землю и связались паутиной. Даже ее аббревиатура — www — словно муравьи бегут, только вверх ногами. Типа formica bipedius, человек кучный.

— Он — разумный.

— Уверен? Ну, потом обсудим, сейчас отлучиться надо. Эта твоя? А моя — вон торчит.

— Лендроббер? Такие по верху бегают.

— Так я ж верхний коуч, но бываю и внизу. Тут, кстати, дружиннички погуливают.

— Зачем сказал? Пугаешь?

— Да нет, так, к слову. Ладно, бывай.

— Смотри, Макс, наш клиент. Эй ты, иди-ка сюда! Тебе что, мигер, повторять надо?

— Во, дошло. Живей шевели лапками, черняшка. Колян, у тебя мигрометр? засвети-ка этого, а то какой-то он неумытый. У Длинного? Давай, Длинный.

— Чё, так не видно? Отмывать надо.

— Не-е, мы все по правилам сделаем, согласно уставу. Значит так, черный. Мы — добровольческая народная сандружина округа «Сто первый километр». А еще нас кое-кто называет скин-дружина, понял? Так вот, черный, рожа твоя в. допуск по белизне никак не укладывается, вот альбеда-то какая. На сколько не лезет, Длинный?

— Гы-ы, на два метра. Кончай базар, отмываем. Пацаны, шкуру не портить!

— Дас него семь содрать можно, вон туша какая.

— Ты все понял, чурка? Ну, молись своему черножопому богу. Ты чё?.. А-а-а!..

— Ахмат, не связывайся!

— Дверь закрой, да?

— Пацаны, сюда, он Макса урыл! Ах ты сука черная, ну мы тебе щас... а-а-а!..

— Ахмат, фæстейæ!

— Ты цел?