Читаем Один Год онлайн бесплатно

Жан Эшеноз родился 26 декабря 1947 года в Оранже, департамент Воклюз, в семье врача. Изучал социологию в Экс-ан-Провансе. В детстве прочел «Короля Юбю» Жарри и решил стать писателем.

Первый роман, «Гринвичский меридиан», вышел в 1979 году; было продано 600 экземпляров. Второй — «Чероки» (1983) — был отмечен премией Медичи, которая считается во Франции премией литературного авангарда; пресса провозгласила Эшеноза «прозаиком восьмидесятых».

О себе Эшеноз сообщает, что в литературе не терпит, чтобы им командовали, предпочитает бросаться очертя голову навстречу стилистическим приключениям. Любит джаз — отсюда ритмическая острота и раскачка его фразы, легкость и отрешенность тона.

«Один Год» (1997) — восьмой роман Эшеноза. Его действие закручено вокруг молодой женщины с победоносным именем Виктория. Год — это год жизненного странствия, время, за которое жизнь Виктории совершает полный цикл.

Все книги Эшеноза выходят в одном и том же издательстве Editions de Minuit. В 1999 году Жан Эшеноз получил самую знаменитую и почетную во Франции литературную премию, Гонкуровскую, за свой девятый роман «Я ухожу».

Однажды февральским утром Виктория, проснувшись и ничего из вчерашнего вечера не помня, обнаружила, что Феликс лежит рядом с ней в постели мертвый, сложила чемодан, зашла в банк, потом подхватила такси до вокзала Монпарнас.

Было холодно, воздух чист, весь мусор попрятался по углам, — до того холодно, что перекрестки расширились, а статуи оцепенели, и такси высадило Викторию в конце улицы Прибытия.

На вокзале Монпарнас три градации серого, как термостат, поэтому стужа еще сильней, чем на улице: лаковый антрацит перронов, стальной бетон перекрытий и перламутровый металл курьерских поездов погружают потрясенного пассажира в атмосферу морга. Словно выскакивая с биркой на пальце ноги из выдвижных ящиков холодильника, составы скользят к туннелям с грохотом, от которого у вас лопаются барабанные перепонки. Виктория поискала на табло, какой поезд способен увезти ее как можно скорее и как можно дальше: первый из них отправлялся в Бордо через восемь минут.

В начале нашей истории меньше всего на свете Виктория знает Бордо и вообще юго-запад Франции, но она хорошо знает февраль, который наряду с мартом — один из худших месяцев в Париже. Так что оно и неплохо исчезнуть из города на это время, но лучше бы это случилось при других обстоятельствах. Она совершенно не помнила часов, предшествовавших смерти Феликса, и боялась, что на нее падет подозрение в том, что она имела к этому отношение. Но главное, не хотелось давать объяснения, да она и не в состоянии была ничего объяснить, и, в сущности, даже не была уверена, что она тут, в самом деле, ни при чем.

Когда поезд вырвался из туннеля, Виктория, полуоглохшая, заперлась в туалете и пересчитала деньги, которые взяла в банке, сняв с текущего счета большую часть всего, что было. Сумма в крупных купюрах достигала почти сорока пяти тысяч франков, достаточно, чтобы какое-то время продержаться. Потом Виктория посмотрелась в зеркало: двадцатишестилетняя молодая женщина, тоненькая, нервная, выражение лица решительное, зеленые глаза смотрят вызывающе и настороженно, черные волосы лежат волнистым шлемом. Она без труда стерла всякое выражение с лица, отмахнулась от каких бы то ни было чувств, но все же, ей было не по себе, и она вернулась на свое место.

Сидя у окна, лицом по ходу поезда, в отделении для курящих, Виктория пыталась упорядочить и разложить по полочкам воспоминания о вчерашнем, и по-прежнему ей не удавалось восстановить события вечера. Она знала, что утро провела одна, — Феликс ушел в мастерскую, потом пообедала с Луизой, а ближе к вечеру случайно встретила в «Центральном» Луи-Филиппа. Виктория всегда встречала Луи-Филиппа случайно в «Центральном», и частенько это бывало под вечер, а он сам, стоило ему захотеть, всегда умел отыскать ее, где бы она ни оказалась и в любое время суток. Она помнила, что пропустила с ним несколько рюмок, потом вернулась домой, возможно, чуть позже обычного, — а после этого решительно ничего. Любой на месте Виктории в подобном случае посоветовался бы с близкими, но только не она: родных нет, все связи оборваны.

Наверное, рано или поздно память о случившемся к ней вернется, так что лучше не напрягаться, лучше смотреть из окна на сельский, чуть тронутый индустриальностью и не слишком своеобразный, без единой зацепки для глаза, а то и вовсе отгороженный насыпью пейзаж. Решетчатые башни, провода, стыки с пересекающими железнодорожное полотно автострадами, поля, засеянные кормовыми травами, земельные участки, котлованы. Посреди целины, одиноко, среди полного отсутствия живности, высились промышленные здания, неизвестно к чему относящиеся, какие-то заводы, производящие непонятно что. И деревья, хотя, впрочем, их формы и виды и вообще-то не слишком разнообразны, были похожи одно на другое не меньше, чем машины на скоростном шоссе, на краткий миг вытянувшемся параллельно рельсам.

В общем, ничего такого, чем можно было бы заниматься долго и неустанно, — но и поезд, в это время года полупустой, тоже почти не давал пищи для наблюдений. Пожилая супружеская пара, трое одиноких мужчин, в том числе один массажист, причем спящий, две одинокие женщины, одна из них беременная, потом команда подростков с конскими хвостами, ортодонтическими шинами и спортивными сумками, едущих на никому не нужные соревнования. Погруженный в анатомический атлас указательный палец массажиста, устав упираться все время в одну и ту же страницу, время от времени начинал дрожать. Виктория встала и, для равновесия хватаясь за спинки кресел, пошла в вагон-бар.

Там, наедине с бутылочкой «виттеля», она смотрела сквозь стекла на эту панораму, не прикрепленную к определенному месту жительства, не отвергавшую ровным счетом ничего, кроме себя самой: пейзаж, как и паспорт, — ничто, особый знак пустоты. Казалось, что окружающее пространство раскинулось там за неимением лучшего, просто чтобы заполнить пустоту, пока не придумали чего-нибудь поудачнее. Небо состояло из одного равномерного облака, в нем низкооплачиваемыми статистками вяло кружили анонимные черные птицы, и солнце снисходительно лило свой безмолвный свет, какой бывает в залах ожидания, но без тени от газетки, помогающей его стерпеть. Вернувшись на свое место, Виктория впала в забытье, как все, до самого бордосского вокзала.

Она заранее решила, что в Бордо будет действовать так же, как на вокзале Монпарнас, и прыгнет в первый отходящий поезд, но несколько поездов отправлялись одновременно, один в Сен-Жан-де-Люс, другой в Ош, третий в Баньер-де-Бигор. Заметая следы, хотя сама толком не понимала зачем, Виктория трижды бросала монетку, колеблясь между этими тремя пунктами назначения, а потом, поскольку каждый раз выпадал Ош, выбрала Сен-Жан-де-Люс, чтобы окончательно, как ей казалось, сбить их с толку.

С вокзала в Сен-Жан-де-Люс сразу же попадаешь в центр города, в район порта. Доверив чемодан автоматической камере хранения, Виктория купила в магазине прессы план города и пошла кружить по улицам. Время перевалило за полдень, открывались после перерыва магазины, агентства по продаже недвижимости, она останавливалась перед ними и смотрела, какое жилье предлагают. Каждое объявление, с непременной фотографией, выставляло напоказ декорации к телефильму, предлагало начало сценария, но Виктория не хотела обращаться в агентство — раздутые расходы, удостоверение личности, бланки, которые надо заполнять, а значит, письменные свидетельства, которые с нынешнего утра ей ни к чему было за собой оставлять: она только хотела получить представление о ценах. Затем, выручив свой багаж, Виктория нашла гостиницу на улице, которая не вела в порт.

Она собиралась провести там только одну ночь. Наутро она присмотрелась к частным объявлениям, приклеенным липкой лентой к застекленным дверям магазинов. На исходе утра, в общем-то быстро, она обнаружила предложение, которое могло бы ее устроить. Хозяйка по телефону показалась сговорчивой, и условились, что Виктория придет через час. Квартплата равнялась трем тысячам шестистам франкам, которые Виктория предложила уплатить наличными, сразу же, если квартира подойдет. И квартира подойдет. Она проживет там три месяца.

Виктория отправилась по указанному адресу: куцый неприглядный флигель, почти уже на окраине города, в зеленой зоне, населенной пенсионерами. Запущенный сад окружал это бесцветное строение, выходившее окнами заднего фасада на поле для гольфа, а переднего — на океан; дверь и ставни выглядели так, словно их давненько не отпирали. Сидя на чемодане, Виктория дождалась прихода владелицы флигелька, которую она представляла себе похожей на дом.

И ошибка, хозяйка оказалась полной противоположностью дому. Светлое лицо, светлая одежда; улыбчивые губы того же кораллового цвета, что и открытый автомобильчик; эта хозяйка, по имени Ноэль Валлад, словно парила в нескольких сантиметрах от земли, вопреки своему внушительному бюсту, но с внушительными бюстами так бывает: одни вас придавливают, а другие возносят, мешки с песком или шары с гелием, а ее прозрачная светящаяся кожа свидетельствовала о неуклонном вегетерианстве. Волосы, преждевременно поседевшие, были просто сколоты черепаховой заколкой и не внушали ни малейшей мысли о парикмахере. Ноэль Баллад не желала переселяться в этот флигель, доставшийся ей после смерти родственницы, так она объяснила, пытаясь отпереть дверь, но она не желала и оставлять его заброшенным. Замок заело.

Весь флигель — безропотная гостиная, уклончивая кухня и две спальни на втором этаже, разделенные узкой ванной комнатой — был какой-то заброшенный, захламленный, сырой, темный, источающий запах плесени, в котором было, пожалуй, даже что-то приятное. Здесь явно долго никто не жил, но жить было можно, имелось все необходимое, и даже наоборот, слишком много было всяких шкафов, в которых впритык одна к другой лежало слишком много вещей. Предметы главным образом декоративные, поскольку имущество родственницы передали католической организации взаимопомощи. Словно жизнь внезапно, одним стремительным движением, покинула это место, в мгновение ока побросала все вещи, и они так и остались пылиться, навсегда застыли где попало за поспешно закрытыми ставнями. Видно было, что в последний момент какая-то книжка, кружка, подушка были временно передвинуты с места на место, на сервировочный столик, на полку, на подлокотник дивана, якобы на несколько минут, а на самом деле навечно.

Кончиками пальцев, стараясь ни до чего особенно не дотрагиваться, Ноэль Валлад показывала отставшие обои, покрытую налетом ванну, латунные ручки в пятнах окиси, и отдергивала руку, избегая прикосновения, так что Виктория сперва не поняла, что это — особое отвращение именно к этому месту или общая политика по отношению к вещам. Однако Ноэль Валлад, казалось, испытывала симпатию к своей квартирантке, не проявляла ни малейшего недоверия и свела к минимуму связанные со сделкой формальности: ни документов, ни поручительства, только аванс, наличные за три месяца, зеленые и голубые стрекозы, мягко перепорхнувшие из сумочки Виктории в ее сумочку.

Эти три месяца, оговоренные Ноэлью Валлад, не требуя от Виктории обдумывания, определили для нее ближайшее будущее, избавили от необходимости принимать решение, возможно, пришпоренное колебаниями. Она была благодарна за это хозяйке квартиры, которая — зовите меня Ноэль — в общих чертах рассказала ей о себе. Работает в банке, но чуть-чуть, для формы, всего-то на треть рабочего времени, а живет в основном на алименты, подумывала о том, чтобы вновь выйти замуж, но нет, мой лучший друг, сказала она, это я сама. Ей хорошо только наедине с собой, уточнила она, идя к машине, подаренной последним мужем (я его не поблагодарила, сказала ему, ты же знаешь, я благодарить не умею) и в которой, едва она завелась, невесть откуда зазвучала неземная музыка органа и «волн Мартено». Потом она опустила окно со своей стороны. В общем, я рада, что попала на вас, улыбнулась она Виктории, ненавижу некрасивых женщин, им вечно приходится что-то доказывать. И пока она включала заднюю скорость, Виктория убедилась, что это вот именно общая политика, распространяющаяся на все материальные предметы, до которых Ноэль дотрагивалась как можно меньше, кончиками пальцев, ведя свой автомобиль магнитными флюидами.

Пока Ноэль Валлад говорила, Виктория в паузах выдавала как можно меньше информации о себе. Не из какого-то особого недоверия, во всяком случае, не только, а просто по привычке, за которую Луи-Филипп часто ее пилил. Но Виктория так устроена: поскольку с людьми надо разговаривать, она отделывается тем, что задает вопросы. Пока человек отвечает, она отдыхает и готовит следующий вопрос. Она всегда так делает, она считает, что люди этого не замечают.

После отъезда квартирной хозяйки, оставшись во флигеле одна, Виктория стала к нему присматриваться, как к живому существу, не без недоверия, готовая защищаться, — она часто, даже когда ничто не предвещало угрозы, вела себя так с мужчинами, намекая, что угроза возможна, хотя никто ни о чем таком и не думал. Этот взгляд, возможно, сыграл свою роль в том, что до сих пор Виктория не задерживалась подолгу ни на одной работе, и в том, что заключенные на определенный срок контракты не возобновлялись. На самом деле в последние месяцы Виктория рассматривала объявления о приеме на работу весьма уклончиво, и не столько искала подходящего случая, сколько поджидала его, а в смысле средств к существованию рассчитывала скорее не на свои сбережения, лежащие теперь у нее в сумочке, а на Феликса, который до вчерашнего дня обо всем заботился.

Позже она успела подробно осмотреть флигель, открыла пустые шкафы, где стукались друг о друга вешалки, и выдвинула ящики, полные разрозненных вещей: заброшенных альбомов с фотографиями, ключей без ярлычков, висячих замков без ключей, запасных рукояток и дверных ручек, огарков, перекладин от кроватных спинок, часов с отломанной большой стрелкой. На полках громоздились подсвечники без свечей и лампы без шнуров, какие-то не то абажуры, не то шампуры, вазочки под один цветок, расставленные на ажурных кружевных рваных салфеточках. Две экзотические статуэтки свидетельствовали о колониальном прошлом.