Читаем Проводник по невыдуманному Зазеркалью. Мастер О́ЭМНИ: Приближение к подлинной реальности онлайн бесплатно

Москва

Хранитель

ACT Астрель

УДК 1/14

ББК 86.4

Ш71

Оформление обложки -

дизайн-студия«Дикобраз»

Шмаков, В.

Ш71 Проводник по невыдуманному Зазеркалью. Мастер О́ЭМНИ: Приближение к подлинной реальности / Всеволод Шмаков. — М.: ACT Астрель, Хранитель 2007. — 254, [2] с.: ил. — (Тайные знания).

ISBN 978-5-17-041834-3 (ООО «Издательство АСТ»)

ISBN 978-5-271-15886-5 (ООО «Издательство Астрель»)

ISBN 978-5-9762-3632-5 (ООО «Хранитель»)

УДК 1/14 ББК 86.4

Общероссийский классификатор продукции

ОК-005-93. том 2

953000 — книги, брошюры

Санитарно-эпидемиологическое заключение

№ 77.99.02.953.Д. 003857.05.06 от 05.05 2006 г.

Подписано в печать 03.05.2007.

Формат 84х108¹/₃₂. Уел. печ. л. 13,44.

Тираж 5 000 экз.

Заказ № 6821.

ISBN 978-5-17-041834-3 (ООО «Издательство АСТ»)

ISBN 978-5-271 -15886-5 (ООО «Издательство Астрель»)

ISBN 978-5-9762-3632-5 (ООО «Хранитель»)

© В Шмаков, 2006

© ООО «Издательство Астрель

Практически весь XX век человечество, воодушевленное успехами научно-технической революции, верило в победу Науки над Природой и скорое завоевание Вселенной. Победы так и не получилось, и даже хуже того: Природа и Вселенная оказались весьма строптивыми дамами и не только отказались подчиняться Науке, но весьма недвусмысленно продемонстрировали свою способность строго наказать зарвавшегося человечка с его «мирным» атомом, хай-теком и прочими атрибутами механического прогресса. Ученые все чаще разводят руками, признавая свою несостоятельность и неспособность объяснить тот род явлений, которые люди традиционно называют «чудесами».

И в этой затянувшейся паузе все яснее слышны голоса тех, для кого чудеса стали (и были) всего лишь проявлением законов существования мироздания — настоящего, реального мироздания, где мир материальный неразрывно связан с миром духовным, который, увы не желает вписываться в рамки традиционной науки.

Вот почему автор этой книги считает ее не просто попыткой жизнеописания своего старшего друга, Михаила Петровича Черноярцева, а скорее, по его собственным словам, «криком в сторону истины». Равнодушие и невнимательность к окружающему стали слишком уютной и привычной ловушкой, из которой так не хочется выбираться — подчас обдирая мясо с костей о тесные рамки общепринятых взглядов. Тех взглядов, для которых конфетная обертка — всего лишь мусор, а не частичка Вселенной со своим устройством и историей.

Автор обращается ко всем, в ком еще не угас внутренний зов, глубинное стремление обрести истинное зрение и увидеть картину, скрытую за гранью наших привычных шести чувств, то Зазеркалье Зазеркалья, где ищущему приоткрывается О́ЭМНИ — проявление Божественного, которое сверкающей нитью связывает все слои реальности — и условной, и подлинной, открытой пока только для посвященных.

Кстати, само слово О́ЭМНИ (именно так, с ударением на первом слоге) — вовсе не эффектная выдумка автора, оно было дано человеку задолго до откровений, впоследствии собранных в Тибетской «Книге мертвых». Человек, вступивший на этот ПУТЬ, приобщается к важнейшим знаниям, вполне способным изменить сам ход цивилизации. При этом автор далек от попытки чему-то учить и к чему-то призывать. Он просто делится своим опытом, но делает это так легко и прозрачно, что только люди, неспособные пролагать новые пути мысли, могут не прочесть послания, скрытого в этих фрагментах. Читателя не спихивают в кроличью нору, и он не летит навстречу чудесам сломя голову, подобно девочке Алисе обмирая от любопытства. Безыскусное на первый взгляд, повествование выверено настолько точно, что мы сами не замечаем, как вместе с автором начинаем учиться взаимодействию с силами мира.

Для того, кто только интересуется законами духовного мира и сам пока не знает, примкнуть ли ему к лагерю материалистов, оспаривающих саму возможность «тайного знания», или принять тайное знание как нечто достойное уважения, эта книга послужит прекрасным «кратким вводным курсом». А тот, кто сам пытается овладеть зрением духа, без труда найдет в этой книге отправные точки для своих занятий и материал для правильного внутреннего настроя.

Мы сочли возможным включить в книгу несколько фрагментов из книги «Пригоршня шепчущих сказок», чтобы полнее представить автора не только как последователя учения О́ЭМНИ, но и как поэта, мастера гиперкоанов.

Коан — это короткая история, либо содержащая в себе некоторый вопрос, либо описывающая ПРОСВЕТЛЕНИЕ. Причем ответить на вопрос или понять коан путем простого логического рассуждения нельзя. Ученик не размышляет над ответом учителя: он находит его в себе, в окружающем, в космосе — где угодно — тем самым пытаясь оказаться на ПУТИ.

И пусть проводниками вам на этом пути послужат «Шепчущие сказки». Ведь для автора этих сказок одиночество усталого странника давно преобразилось в торжество пробуждения, постижения О́ЭМНИ.

Эта книга об изумительном и прекрасном человеке, Мастере О́ЭМНИ, — Михаиле Петровиче Черноярцеве. Из тех, чьи жизни пересекались с его, сто двенадцатилетней жизнью, — многие воспринимали Черноярцева искажённо, стереотипно-зигзагово: для кого-то он был колдуном или Антихристом, для кого-то — волшебником или Мессией… нежитью… стихийным духом… наваждением… Да только… — не так всё это! не так! Он — другой; он — Обладатель Несказанно-Яркого Сердца, Букетик Солнечных Лучей, сверкающий на ПУТИ… добрый и тёплый человек.

О Михаиле Петровиче — исподволь, втуне — в разное время ходило множество легенд и слухов, обретавших иной раз обличье причудливое… далёкое от ясности-явности, далёкое от понимания…О нём пробовали писать (мне известно о двух таких попытках: в середине 30-х и в начале 50-х годов). Никто не довёл этого до конца, и рукописей тех судьба туманна ныне и неотзывна… Верно, не пришло ещё тогда время.

Я знаком с Черноярцевым семнадцать с половиной лет, и когда — теперь — возникло желание рассказать о нём, — эти семнадцать лет встали передо мной стеной-барьером… Как написать? Каждый фрагмент общения, каждая встреча — потенциальная книга. Потратить же целую жизнь на создание трёхсот-четырёхсоттомной эпопеи не было ни желания, ни сиюминутного хотенья. Да и зачем?.. Старому Мастеру биографы не нужны, но — совершенно другое… совсем-совсем другое.

И тогда я решил (просто представив вас друг другу…) вместо трёхсот-четырёхсот — написать три-четыре небольших книжки; три-четыре полудневниково-мемуарных книжки, пробежав в них — легонько, в одно касание — многое, очень многое… Наверное, кому-то покажется написанное хаотичным, сумбурным (да так оно, верно, и есть), кому-то — туманным (но: я старался писать как можно проще, безыскуснее)… Впрочем: что вышло — то вышло.

…Что вы различите в этом повествовании: странника…? мираж…? друга…? Не знаю… Но — Доброго Пути!

Всеволод Шмаков

(Миша всегда обожал петь. Песенки эти (их писал для него — давным-давно — один человек…) просты и незатейливы, мотив их лёгок и монотонен. Мне они нравятся, всегда нравились, — и одну из них я поставил в самое начало, как эпиграф):

Ну надо же…

Широко разинувши рты, бомжи смотрели на резко сгустившееся и потемневшее пламя. Недогоревший хворост, кромка пылающих углей, дым — всё как бы втягивалось в твердеющий, сплюснутый с боков шар костра. Втянулось… Обрело очертание высокой сумрачной птицы… Прояснилось…

На поляне, посреди окраинного пустыря (где ещё недавно весело потрескивал жаркий и говорливый весенний костерок) стоял, строго оглядывая забалделых пустырных бродяг, светло-чёрный аист…Пооглядывался… переступил разок-другой тростинками-лапами… встряхнулся… улетел.

— Надо же…

— Да, осерчал Миша-то… Осерчал…

— А чего он? Чего?..

— Да…

— Ну а чего он?.. Мы же — ничего…

— А картошка, картошка-то где…?

— Ох…

— С ним всегда вот так… Не поймёшь… Осерчал… — Ох…

— Да чего тут понимать! По сердцам нашим пробежался — ему и хватило!.. Объурудились…

— Да…?! Сам-то ты не урод, что ли?!!

— И я…

— Ох…

— На то он и колдун, чтоб чудить…

— Миша не колдун!.. Нет, не колдун…

— Да? А кто же?..

— Ангел…

— Ага, ангел… Как же…

— Ох…

Увлечённый обсуждением-бормотанием, бомжовый контингент не сразу заметил высветлившего, омывшего пустырь рассвета…Затихли. От рассвета пахло теплом, ветром и — разлитыми от края до края, окунувшими в, себя всё и вся — небесами.

…А ещё: впервые за этот год — по кочкам, в оврагах, в полёгших-поникших за зиму сохлых зарослях многотравья — замелькали крохотные жёлтые цветы. Первые. Никем и ничем не затмеваемые. Солнечные.

И ни малейшего предчувствия — вот что любопытно!

Я сидел у края дороги на обломке бесцельной бетонной плиты. Ленивая была дорога, полупрозрачная и тёплая, словом — такая, какой и должна быть дорога в начале октября.

Ни единой подводы, ни единого грузовичка, — ничего, на что я рассчитывал после объявления на вокзале о поломке единственного на этот день автобуса. Нет, не то чтобы пройти десяток-другой километров было утомительно и в надрыв: погода ласковая, не жаркая, лёгкий прохладный ветерок, примятая и успокоенная недавним дождём пыль… Но — лениво как-то шлось, как-то неохотно и равнодушно.

Я отпил из фляги воды, достал из рюкзака тетрадь со стихами и, положив её под голову, растянулся на приятно шероховатой плите.

Задремал…

— Вы гусёк или гусик?

Этот голос (звончато-мягкий, не без приятности) тотчас же вытряхнул меня из сладкого сквозняка дрёмы. Я приподнял надвинутую на глаза кепку и покосился в сторону говорившего.

Передо мной стоял типичный деревенский мужичонка, лет сорока-сорока пяти. Спутанные светлые волосы, какой-то совсем уж бесцветный пух на подбородке, серая телогрейка, серые же засаленные брюки, кирзовые сапоги.

— Удобно ли вам? не твёрдо ли? — заботливо осведомился мужичонка.

— Нормально, — ответил я и снова надвинул на глаза кепку. Было досадно и даже несколько утомительно, что — вот, вытряхнули из чего-то приятственно-аморфного, разбередили, потревожили. Я повернулся на левый бок — спиной к мужичку — и попытался вернуться в дрёму.

— Так вы гусёк или гусик…?

Это было уже слишком! Я резко развернулся, рассадив при этом о выступающий камешек колено, и оказался лицом к лицу с назойливым аборигеном.

— Слушайте, дядя, — не без злости сказал я, — шли бы вы!.. Куда шли — туда и идите! Вам что, заняться нечем?!

— Есть, конечно…

— Ну так идите и занимайтесь!..И дайте, наконец, не трогавшему вас пешеходу покоя.

— Я бы дал… — в голосе мужичка появились совершенно искренние грустные нотки, — я бы дал, но у меня и самого нет… О, ну конечно, изредка — бывает! да — ой-йой-йой… — изредка.

— Вы о чём, собственно? — Я несколько растерялся.

— О покое, — ответил мужичонка. Он сказал это с какой-то укоризненной ласковостью, а потом — подшмыгнув штаны — преспокойно ухватил с плиты мою тетрадку со стихами и начал её листать.

Так, подумал я, на лицо встреча с местным дурачком. Этого ещё не хватало! Сначала — автобус накрылся, потом — накатила лень к передвижению и мне светила в ближайшем будущем ночёвка без всякого укрытия да ещё с дождём в перспективе… а теперь — юродивый шалун…!

— Отдайте тетрадь, — я сказал это мрачно и зачем-то — нервное, должно быть — облизнул губы.

Он поднял голову. Он посмотрел на меня (внутри вдруг шевельнулась, неизвестно откуда, жутковатая весёлость).

Он улыбнулся.

— Вы — не гусёк, вы — не гусик… Вы — поэт! Ха! Шёл себе, шёл и подобрал на обочине поэта! Ха!..Снимаю перед вами шляпу, маэстро!

На его голове появилась драная, вся в сохлой соломе и ошмётках непонятной шелухи фетровая шляпа. Он поклонился, сдёрнул её с головы и широким (опять же — искренним!) взмахом отправил вверх. После чего на нём появилась другая шляпа — зелёная, из искусственной кожи. И её он подбросил. Потом ещё одна — женская, из каракуля… И ещё… И ещё…

Я смотрел на землю, на всё увеличивающийся раскид пёстрого многошапочья. Это было похоже на причудливую грибную поляну… причудливую и нелепую. Я не старался понять то, что вижу, не было и мыслей во мне (ни единой!), только: откуда-то издалёка тренькающее удивление по поводу своевременно (!) сломавшегося автобуса и — смотренье на ворох шляп…

— Отдайте тетрадь, — повторил я, обнаружив, что несколько охрип. Не дожидаясь, — выхватил из его рук свою тетрадь.

— Я не дурачок, маэстро… И я не местный.

Шляпы исчезли. Все. Разом… Но то что они были — не вызывало ни малейшего сомнения: пригнувшаяся трава на месте их недавнего лежанья ещё не распрямилась, а нераспрямлённые участки отличались округлостью.

Я молчал. Совсем не знал, что сказать. Но зато понял, что нет во мне больше замкнутости и раздражения, а есть — интерес, даже восторг какой-то! Мне вдруг стало удивительно здорово жить!

— Давайте разведём костёр, маэстро. У вас есть чай, а у меня — котелок.

Он достал (я так и не понял — откуда) закопчённый алюминиевый котелок и помахал у меня перед носом.

— А…

— А я — букетик.

— Что?..

— Не что, а кто, — букетик-букетончик. Букётушка.

— Это что, вас так зовут? — Я попытался съехидничать, но почувствовал себя при этом довольно неловко.

— Не совсем, — голос у мужичка был спокойным и улыбчатым. — Я — бродячий букетик солнечных лучей, — совершенно серьёзно заявил мой новый знакомый, — а зовут меня — Михаил Петрович Черноярцев, можно — Миша.

— Всеволод, — представился я в ответ.

— Нет, лучше — маэстро. Если вы, конечно, не против…

— Да пожалуйста…

— …И давайте на «ты»? а?…Мне кажется, что мы с вами уже почти родственники.

Этот вечер и ночь мы провели неподалёку от дороги, у костра. Меня очень мало занимали, разве что удивляли (но — отдалённо, где-то на заднем плане) его странности, хотя странностей выявилось предостаточно.