Читаем Путешествие из Нойкукова в Новосибирск(Повесть) онлайн бесплатно

Я тоже люблю путешествовать и однажды, лет десять мне тогда было, отправился в путь на… самокате. Это такая дощечка с двумя колесиками, а двигатель у нее — твоя левая или правая нога. Самокат мой почему-то немилосердно визжал, и я помню, что мама дала мне с собой пузырек с гусиным жиром, в пузырьке торчала кисточка. Время от времени я останавливался и смазывал кисточкой колесики. Не скажу, чтобы я тогда очень далеко уехал, но путешествие вышло настоящее. Запомнил я его на всю жизнь. Так что путешествовать интересно и малому и старому, и ничего удивительного нет в том, что герой книги известного писателя Германской Демократической Республики Уве Канта — Юрген Рогге тоже отправился в путь, правда, уже на мопеде. Ему-то, признаюсь, не просто хотелось посмотреть белый свет, повидать, как люди живут. Ему надо было… Чуть не проговорился! Куда, зачем и почему поехал Юрген Рогге, вы узнаете из самой книги. Тут только необходимо помнить, что, отправляясь в путешествие, надо выбрать направление и цель. И встретится тебе немало крутых поворотов, попадутся и перекрестки, и придется тогда решать: направо пойдешь… налево пойдешь… а прямо пойдешь… И будешь ты стоять на перекрестке, не зная, как быть. Тогда-то и выяснится, что совсем не безразлично, какое ты примешь решение.

Вот мы и подошли к самому главному, самому важному, к тому, о чем эта книга. Она о том, какой путь выберет в своей жизни Юрген Рогге, а вместе с ним и ты, читатель.

Встретившись с человеком-медведем, кряжистым стариком Люттояном, великим поклонником энциклопедии, и прожив на его усеченной пирамиде целые сутки, Юрген Рогге выберет путь Хауке Хайена — всадника на белом коне! Жил этот Хауке Хайен очень давно, может быть, сто, а может, и двести лет назад. Но люди на побережье помнят о нем и по сей день. Там он стал человеком-легендой… Когда с моря наползают клочья тумана и где-то истошно кричит чайка, жители прибрежных деревень говорят: «Это всадник на белом коне скачет по дамбе!..»

Дамбу эту построил смотритель дамб и плотин, по имени Хауке Хайен. Сам он погиб вместе со своими близкими, но дамба, которую он рассчитал и воздвиг, стоит и поныне. Никакая волна, никакой шторм ей не страшен. Она защищает мирный труд людей, возделывающих свои поля на отвоеванной у моря земле. Построил же ее Хауке Хайен наперекор всем препятствиям, недоброжелательству, суевериям, вопреки невежеству и инертности людей, потому что он познал законы природы, а познав, заставил их служить человеку.

Книгу о Хауке Хайене, отважном строителе, «всаднике на белом коне», написал замечательный немецкий поэт и новеллист Теодор Шторм, живший в прошлом веке (1817–1888). Многие произведения его переведены на русский язык. Школьники Германской Демократической Республики изучают их на уроках литературы, увлекаются ими и дома…

А теперь и правда пора вместе с Юргеном Рогге отправляться в путешествие, и начинается оно в Нойкукове, Кукушкине, как говорит его брат.

Итак, в путь добрый!

Всеволод Розанов

— Нет, ты погляди, погляди, мать, какой денек нынче выдался! — говорит Людвиг Прюверман своей жене, фрау Прюверман. — Нет, ты только взгляни!

Фрау Прюверман так и поступает: она выглядывает в окошко, но смотрит совсем не туда, куда хотел бы ее муж Прюверман. Он-то, может быть, думает — она смотрит на липу напротив, что цветет и цветет, будто она одна такая во всем Нойкукове, а то и во всем мире, одна за все липы на белом свете старается! А может быть, он думает, что жена любуется небом? Оно сегодня такое синее, как самое синее небо на картинках местного живописца и стекольщика Роггентина, что живет на Гольденбоверштрассе, — он-то знает толк в синей краске! Нет, фрау Прюверман смотрит на «минимакс», на термометр, прикрепленный к карнизу сразу же за двойной рамой.

— Только девять утра, а уже двадцать два градуса! Да что ж это будет, если так дальше пойдет? И ночью ниже семнадцати по Цельсию не спускалась, — говорит она.

А Людвиг Прюверман упрямо ей в ответ:

— Чего там Цельсиус или Ромулус — и так видно: отличнейший денек — ничего не скажешь.

Жена не сдается:

— Я тебе вот что скажу, Людвиг Прюверман! Мечтания одни у тебя в голове. Как были, так и остались. И ничего больше!

Людвиг Прюверман все так же упрямо кивает головой: нечего ей сказать, вот и долдонит — «мечтания да мечтания». Сколько раз она ему это говорила — тысячу! В первый раз ровно пятьдесят два года назад, когда Людвиг Прюверман спросил Маргариту Заксенбрехер: «Не пожениться ли нам?» Может, она и права. Но какое это теперь имеет значение? Ведь вышла она за него. И ей уже семьдесят один… А она еще хоть куда. Недавно взяла да купила у Иоганна Фридриха Мёллендорпа — «Часы — оптика» — хитроумный такой термометр — «минимакс».

Иоганн Фридрих Мёллендорп — «Часы — оптика» — уже стоит за прилавком. Магазинчик свой он называет залой для клиентов, а сам сейчас занят подсчетом солнечных очков. Двадцать одну оправу насчитал. А в городе Нойкукове — 7469 жителей. Да, да, надо немедленно заказать еще несколько солнечных очков, решает Иоганн Фридрих Мёллендорп. И так он всегда. Вдруг все и решает.

По правде-то сказать, он терпеть не может эти светозащитные очки. И всякий раз, когда их продает, ему кажется, будто его, солиста Большой оперы заставляют петь в оперетте. Что-то в них есть несолидное, в этих солнечных очках. И еще он терпеть не может новомодные очки, в которых у человека глаза делаются как у собаки в какой-то сказке — с чайное блюдце. Вот он держит одну такую оправу в руках. Двадцать первая. Бережно кладет ее в ящик, выложенный красной замшей. Да, да! У Иоганна Фридриха Мёллендорпа свой вкус, и слава богу. Но что там ни говори, он и коммерсант. А коммерсанту следует считаться с чужими вкусами. Даже если покупатель спросит, есть ли у него треугольные очки, то он и такие должен выложить на прилавок. И пусть никто не посмеет утверждать, будто в Нойкукове ничего достать нельзя, будто Нойкуков — заштатный городок!

Нойкуков — районный центр. И если его жители во чтобы то ни стало хотят обезобразить свои физиономии, то у Иоганна Фридриха Мёллендорпа они найдут для этого полный ассортимент. А потом и о туристах забывать нельзя. Эти ведь теперь тоже сообразили, о чем он, Иоганн Фридрих давно говорил: озеро в Нойкукове — самое красивое, да и чище оно, чем Даллендорфское. И народу здесь меньше, чем на Гривецком озере. Куда как меньше, позвольте вам сказать!

На другой стороне улицы показался прохожий. Шагает он так медленно, как это делают только отпускники. Они-то знают: день большой, а город — маленький. Меньше Берлина, например, и Шверина, и Ростока — это уж точно. Но зато больше Золтова, Перкюна и Гюцова. Да нет, не отпускник это вовсе — это старшенький Клифота, Эрихом его зовут. Так и есть, Иоганн Фридрих не ошибся. Еще бы, не хватало, чтобы Иоганн Фридрих Мёллендорп ошибался, когда у него мёллендорпские очки на носу! И все же он дал маху! И тут уж самые хорошие очки не спасут. Он не подумал о том, что вполне можно быть отпускником и проводить отпуск в родном городе.

Старшенький Клифота, Эрих Клифот, — моряк. На «Эренфридерсдорфе» он бороздит Балтийское и Северное моря и еще Индийское или как они там все называются.

На самом-то деле Эрих всего только один раз побывал на всех этих морях — моряк он совсем еще молодой. Но все равно в Нойкукове самый что ни на есть бывалый. Прошлой ночью он после своего первого морского путешествия вернулся домой, в отпуск. Его отец, учитель Клифот, на мотоцикле с коляской встретил его еще в Ростокском порту.

— Там ведь всякие рестораны и нехорошие женщины, — сказала фрау Клифот, радуясь, что ее старшенький нигде не застрял и теперь спит наверху в своей каморке.

До этого она накормила его завтраком. Проснувшись, он переоделся в выходной костюм, затянул потуже галстук и вышел прошвырнуться. Внимание! Всем-всем-всем! Нойкуков, замри! Эрих-моряк гуляет!

Но когда он доходит до Гольденбоверштрассе, ему делается жарко, да и недоволен он. То, что ему жарко, вовсе не удивительно — он же при галстуке, в парадной куртке. Надо было бы ему перед выходом спросить главного метеоролога Нойкукова — фрау Прюверман. Скорее, следует удивляться, чем это он так недоволен? Может, тем, что в Нойкукове, пока он плавал по морям и океанам, алмазов не нашли? Нет, не такое это место Нойкуков!

В Нойкукове все идет по порядку: тихо, спокойно. Нойкуков не Париж, не Новосибирск и не «Шварце Пумпе»[1]. Но Нойкуков не пустое место. В Нойкукове пять школ, трикотажная фабрика, газовый завод, горчичная фабрика, завод кормов, сельскохозяйственный производственный кооператив, ратуша из красного кирпича, такая же церковь, четыре булочных, аптека, кафе-мороженое, кондитерская, почта, вокзал, сберкасса и много других нужных заведений. Здесь есть все, что нужно для жизни города с семитысячным населением. А теперь есть и настоящий моряк!

Именно он шагает сейчас по Гольденбоверштрассе мимо дома Мёллендорпа, солнечные очки у него уже есть — в Джибути купил. А других ему и не надо: еще чего! Молодой матрос — и в очках!

На углу Розенштрассе он поворачивает вправо. На Марктплац, значит, идет. Так и есть: идет на Марктплац.

Витрины посмотреть. Может и покрасоваться в них, в галантерейном магазине Дорис Шредер гребенку купить, хотя у него уже три, и одна из Хайдарабада. Но это уже другая история. Потом он пойдет на речку Дёбель, постоит у шлюза, поглядит на речников — этих пресноводных дедов. А там пора идти на вокзал: в 10 часов 11 минут приходит ростокский поезд — надо ж поглядеть, кто на нем приехал. Но еще до этого на углу Розенштрассе с Эрихом Клифотом, старшим сыном учителя Клифота, происходит нечто исполнившее его немалым удовлетворением.

Два пятилетних шкета сначала уставились на его спину, а затем, обогнав, без всякого стеснения принялись рассматривать спереди. Должно быть, теряются в догадках — кто перед ними: адмирал или штурман дальнего плавания? А Эрих Клифот тем временем небрежно опускает руку в карман, собираясь достать из него пачку японских сигарет — тех, что способны с первой затяжки быка свалить. Но так их и не находит. Гр-р-ом и молния! Мать реквизировала. Нет, так дело не пойдет! Вот напротив пивная «Заходите к Рабе!». Наверняка там можно купить сигарет. Если уж есть у кого в Нойкукове сигареты «Кабинет», то только у Джони Рабе. Он их из Берлина на своем «польски-фиат» привозит.

Половину улицы Эрих пересек и увидел: выходной.

Гр-р-ром и молния! Надо ж, забегаловка Рабе и та сегодня выходная!

Но сам Джони Рабе трудится вовсю. Правда, в данную минуту он сидит на корточках. Но сейчас поднимется. И это ему удастся, хотя и не с первой попытки. Двадцать первое приседание делает Джони, и на плечах у него мешок с песком — пятьдесят килограммов! Стареешь ты, Джони Рабе! Стареешь! Двадцать девять приседаний — это ж раньше только половина была! А теперь ты уже сейчас готов скинуть мешок и еще будешь радоваться, что до сорока дойдешь. Для человека его возраста сорок таких приседаний — немалое достижение. В Нойкукове никто с ним не сравнится! Однако Джони Рабе не позволяет себе таких утешений, и сколько ему лет — Джони тоже знать не хочет. Да и что ему Нойкуков? Разве это для него масштаб? Ему для сравнения подавай рекорд страны, Европы! Мира! Иногда ему это даже снится. Но постепенно буквы, которыми написано про мировой рекорд Джони Рабе, становятся все меньше, меньше, а когда их уже и разобрать нельзя, он просыпается, вскакивает и хватает штангу. А если оказывается, что он уже не в силах выжать ее, он становится перед зеркалом и смотрит на себя. Перед ним влажное от пота лицо, прямой широкий нос, ровно очерченные скулы и тяжелый, разделенный надвое подбородок. Стоит ему закрыть глаза — он все еще видит свое лицо и слышит голос, доносящийся из громкоговорителя: «Метание молота. Победитель с рекордом Европы — Рабе (Мекленбург) — столько-то метров и сантиметров!» И только после этого он отправляется под душ.

Если бы он ориентировался только на Нойкуков, то не было бы у него потребности в таких снах. Сейчас ему уже за сорок, но все равно Джони Рабе держит рекорд района по метанию копья, диска, молота и толканию ядра. Копье там, диск, ядро — все это распрекрасно, однако все это детские игрушки. А вот молот… К молоту он сердцем присох. Молот он охотнее всего закинул бы так далеко, что он улетел бы из Мекленбурга в далекий мир, на олимпийский пьедестал, в заголовки газет, — так имя Рабе навсегда осталось бы в памяти человечества. Джони — король, и молот — его скипетр!

Вот он и закончил сороковое приседание и сбросил мешок с песком. У него даже в глазах потемнело, но это сейчас пройдет. Он прислонился к стене, глубоко вздохнул, наполнив свои легкие, свою могучую грудь кислородом и на две секунды прижал к лицу китайское полотенце.

Давно-давно, многие годы тому назад, в городке Нойкукове, что стоит на земле Мекленбург, у трактирщика Карла Людвига Рабе и его жены фрау Лины родился сын. Окрестили его Иоганном, однако скоро стали звать Джони, по причине веселого нрава, голубых глаз, белокурых волос и близости моря. Всем тогда казалось, что родился новый Геркулес. Всего восьми лет от роду Джони одолел грозного гусака крестьянина Гризе. Схватив могучую птицу за шею, он покрутил ее вокруг головы и швырнул в кусты смородины. Достигши десяти лет, он однажды схватил за рога козла Оскара, хозяином которого считался его дядя Вильгельм, и поставил животину на колени. Тринадцати лет он возглавил мальчишескую ватагу на Розенштрассе и водил ее в сражение против такой же на Гольденбоверштрассе. А когда ему исполнилось восемнадцать, военврач, который его ощупывал, присвистывая от восторга, заявил, что наконец-то эта заштатная дыра Нойкуков подарила фюреру свое чудо-оружие. И весило оно 91 килограмм, а ростом было 1 метр 91 сантиметр.

Ну, а так как в ту войну водились куда более сильные штучки, чем сильные парни, ибо воевали тогда уже не мечом и копьем, то Джони очень скоро попал в плен. И когда его отпустили, то ростом он был уже 1 метр 95 сантиметров, однако временно весил только восемьдесят четыре килограмма. И шел тогда холодный 1947 год.

У Джони все еще не было ни одной золотой медали. Но в то время это его мало трогало. Он тогда и не знал никаких золотых медалей. Но зато хорошо известны ему были золотые значки нацистов, Железный крест, значок за участие в атаке. Ничего-то не знал он и о спортивном инвентаре, но хорошо знал бильярдные шары и молотки, которыми забивают гвозди. Сны его были только об обеде, о кровяной колбасе и картошке с творогом.