Читаем Падение путеводной звезды онлайн бесплатно
ПАДЕНИЕ ПУТЕВОДНОЙ ЗВЕЗДЫ
Я взрастал под сенью маленького городка, каких теперь не бывает – красными
черепичными кровлями глядел он на парящих ключами птиц, брусчатой мостовой
встречал путников, сердечно угощал их в простых, но уютных трактирах и заливисто пел
им свою многоголосую песню – из стука лошадиных копыт, из соловьиного свиста, из
журчания быстрой речушки, из тяжелого дыхания кузнечных мехов, из крика
простоволосых торговок и босоногих газетчиков, из колокольного звона и тревожного гула
пароходов. Городок простирался по взморью от утеса до утеса. От других миров его
отделял зелено-серый горный перевал. Пахло тут рыбой и соснами, и только в конце весны
западный ветер разносил по окраинам ветхую полынную горечь.
Я вспоминаю свое босоногое, беззаботное детство. Девицы заливисто поют под
окнами грустные песни о рыбаках, которые почему-то не возвращаются. Дед, шамкая,
рассказывает историю об Оленьем Боге, который живет в горах и развешивает
непослушных детей на деревьях вверх ногами. Старуха-прачка протягивает мне потертую
монету за ведро воды, которое я притащил для нее из колодца. Пес прыгает за поленом в
воду и затем приносит его мне, деловито фыркая и отряхиваясь. Мужчины жгут в порту
костры, ожидая бури, о чем-то взволнованно шепчутся и, лишь завидев меня, гонят домой.
Я вспоминаю отца. Он невысокий, крепкий и весь пшенично-белый. У него белые
брови, белая борода и белые волосы. Он взвешивает товары в лавке, отсчитывает сдачу,
промокает пот кружевным платком. По субботам он пьет с дядей пиво, закусывая его
соленой рыбой. Крошки вязнут в его бороде. Он ласково усмехается, глядя на меня, и
называет по имени.
Я вспоминаю мать. Чаще всего – как она умирает. Она совсем бледная, а я сижу у
нее на коленях и реву. Мне хочется крикнуть что-то вроде: «Мама, плохая, глупая мама, не
уходи, ты мне так нужна!» Но я знаю, что она и сама не хочет уходить. Отец мне все
объяснил. У мамы чахотка, а от этого просто так не поправишься. Мама улыбается и
гладит меня по голове, хоть это и дается ей с трудом. В уголке всхлипывает бабушка. В
другой комнате толкутся те, кто пришел попрощаться. Маму все любят, и никто не хочет ее
отпускать. Однажды отец показал мне на звезды и сказал, что мама там, вместе с
ангелами. Тогда я ему поверил. Скажи он мне это сейчас – я, пожалуй, поверил бы снова.
Я вспоминаю брата. У него длинные волосы и задиристый взгляд. Будь я постарше
– непременно бы его отлупил, но он такой рослый и сильный, что мне и за всю жизнь не
наверстать. Он бегает за той глупой соседской девчонкой, а она ведь совсем некрасивая, и
нос у нее длинный. Кроме того, он взял моду курить, а братская солидарность не
позволяет мне рассказать все отцу. Он обращается со мной как с ребенком, и мне это не по
душе.
Я вспоминаю сестру. Вспоминаю, как она пела мне колыбельные, когда я не мог
уснуть, как качала меня на руках, когда у меня болело ухо, и я тихонечко ныл, уткнувшись
лбом ей в ключицу. Вспоминаю, как ловко она управляется с лодкой, ведя ее вдоль косы, а
я сижу и черпаю ладошками соленую воду. Вспоминаю, как она беззвучно рыдает, бросая
мамины вещи в погребальный костер, как держит меня на руках и закрывает глаза теплой,
пахнущей душистым мылом рукой. Моя сестра – самая красивая на свете и она не должна
достаться этому моряку. Уж я-то знаю, как его отвадить. Подкараулю в порту и забросаю
булыжниками, которые я заготовил еще на прошлой неделе, отковыряв из мостовой и
припрятав между лодками. Или натравлю на него моего пса, пока он еще не совсем
одряхлел. Ему уже одиннадцать лет, почти как мне.
Потом брат ушел служить гвардейцем, отец продал лавку и купил другую, вдвое
шире и просторнее, я подрался в школе, рассадил себе руку об забор в городском саду,
бабушкиных коров изморило падучей, сосед-пьяница утонул в колодце, сменился
брандмейстер, в соседнем городе прорвало плотину, а из нашего исчезли голуби и
воробьи, у меня появился велосипед, мой пес сбежал, я поссорился с лучшим другом,
выпил первый стакан вина и, наконец, влюбился.
Она была кудрявой, тонкорукой и ни на кого не похожей. При виде ее у меня больно
сжимало грудь, становилось тяжело дышать; и в то же время сладостное томленье, которое
я испытывал, проводя без сна предрассветный час, оправдывало все эти муки. На щеках у
нее красовались изящные ямочки, она очаровательно смеялась и весь мир, казалось,
смеялся вместе с нею. Над моими франтовскими клетчатыми брючками. Над букетом
полевых цветов, оставленным у ее порога. Над пылающими щеками и тяжело дающимися
признаниями. Я ходил за ней по пятам и ловил каждый ее взгляд. Мои кулаки
неоднократно шли в ход – стоило мне только завидеть ее с кем-то другим. Бил я, и били
меня. Я утирал вечно выглаженной и накрахмаленной до хруста рубашкой сочащуюся из
носа кровь, сестра терпеливо выстирывала пятна и лишь улыбалась. Я похудел и начал
отставать в школе.
Тогда мы поцеловались.
Я никогда не забуду ночную аллею, оранжевый свет фонарей и тепло ее рук, что
легли мне на шею. Я часто вспоминаю это.
Война похоронила все. Сперва отцу пришло письмо с фронта. Он потемнел,
осунулся и долго не выходил из своей комнаты. Мне казалось, что я слышу судорожные
всхлипывания и глухие удары. Отец колотил подушку.
Брата убило снарядом.
Я узнал об этом значительно позже, уже в эвакуации. Тело его, истерзанное
металлом и порохом, осталось лежать где-то на поле боя. Может быть, частично его
захоронили в братской могиле. Отцу прислали только уведомление. Он не сообщил об
этом ни мне, ни сестре, ни соседской некрасивой девчонке. Держал трагичную весть в
секрете. В комнате его в тот вечер пахло коньяком и жженой бумагой.
Сам он отправился на фронт месяцем позже. Потом я узнал, что ему пришлось дать
большую взятку в призывном комитете – не хотели рекрутировать такого, как он. По
возрасту, по здоровью. Отец был хромой и немного косил правым глазом. Но, в конце
концов, он обрился наголо, коротко попрощался с нами, затянул на груди портупею и
уехал в зеленом грузовике.
Моя кудрявая и тонкорукая влюбилась в моряка, пришедшего в увольнение – тогда
их встречали в порту хлебом-солью, с оркестром и чествующими плакатами. Она тяжело
молчала, мяла руки и наконец, вздохнув, промолвила:
– Я встретила другого мужчину.
Мне было больно, но поделать я с этим ничего не мог. Бежать за ней, умолять
вернуться? Просить прощения? Но за что? За то, что недостаточно росл, красив, статен? За
то, что мальчишка не может быть таким, как она хочет? В свои пятнадцать с небольшим
она, конечно, считала себя достойной только «мужчины».
Хотелось тогда самому стать героическим моряком и вернуться в родимый порт под
медные завывания фанфар, а затем снисходительно глянуть на нее и завернуть что-то
вроде:
– Мы умирали за то, чтобы вы могли жить.
И соседки-сплетницы наверняка зашептались бы тогда:
– Дура, какого парня прошляпила!
Но я лишь молча сбежал от нее. Уселся на побережье, сунул горячие ноги в
пенистую воду, закурил украденную у дяди папиросу. Горестно взирал на закат и думал о
том, что никому я такой не нужен, что всем девчонкам по душе только красавцы-моряки,
да еще пузатые богачи, пропади они все пропадом. Страдал и упивался собственным
горем. Некому было меня утешить. Не было матери, не было отца, а у сестры и своих
забот хватало. Ее моряк – черт побери, кругом одни моряки! – ушел на своем эсминце в
самое пекло боя, в «театр военных действий», как трубили тогда в газетах.
Мы с сестрой много работали в те дни, и школу я совсем забросил. Учитель,
добрый седой учитель несколько раз наведывался к нам, но сестры никогда не было дома,
она с утра до вечера сновала между прачечной, где работала, и портом, в котором
обсуждали последние военные новости, а я прятался от учителя во внутреннем дворе и не
открывал входную дверь. Мне не хотелось оправдываться, равно как не хотелось
возвращаться в школу. Там была она, и от этого меня передергивало, бросало в холодный
пот.
Часто заходил дядя. Он обнимал сестру, меня хлопал по плечу и говорил:
– Не печалься. Все устроится.
Мне хотелось верить ему, но я не понаслышке знал, что утешения эти пусты. Я
много слышал таких слов после маминой смерти, и знаю, что их говорят искренне, от
чистого сердца, что люди желают только добра, однако словами тут не помочь.
Дядя был сухорукий, и на фронте от него не стало бы никакого проку. Он писал
заметки для нашей газеты, что-то вроде хроники чрезвычайных происшествий, но и от
этого пользы было мало – маленький городок, в котором всякое сколько-нибудь громкое
событие тут же передавалось из уст в уста, в новостном разделе не нуждался. Еще до
выхода утренней газеты, свежей, влажной от непросохшей краски, словно от росы, все
городские новости были перетерты и перемолоты базарными старухами, большеглазыми
юными сплетницами и любопытными мальчишками. Трамвай сошел с рельс. Загорелась
скобяная лавка. Двое грабителей вскрыли загородный дом бургомистра. Дядя не поспевал
за информационной волной, и платили ему мало.
Дядя был мамин брат, и дедушка с бабушкой жили вместе с ним в скромном
домишке на краю города. Я навещал их по выходным. Дед уже совсем не мог ходить,
бабушка, охая и скрипя непослушными старыми костями, обхаживала его, готовила
жидкие супы и гусиный паштет, кормила наглых птиц и последнюю выжившую буренку,
чисто мыла полы серыми тряпками, а дядя тем временем писал свои заметки, изредка
прерываясь на несложные хозяйственные дела – носил воду или ездил на трамвае в город
купить картошки и рыбы в базарный день.
Родителей отца мы не знали. Он не говорил о них. Однажды, когда я был еще
совсем маленьким, мой брат спросил у него за ужином в Иванов день:
– А где другие бабушка с дедушкой?
Отец помрачнел, крякнул и пробормотал что-то невнятное. А мама дернула брата за
рукав и шепнула ему на ухо – достаточно громко для того, чтобы я расслышал:
– Папе неприятно об этом вспоминать. Не спрашивай больше.
Брат пожал плечами и принялся за маринованную селедку.
С тех пор мама умерла, отец ушел на фронт и я уже отчаялся узнать что-либо о
своей другой семье.
А тем временем война подступала все ближе. Я слышал рокот снарядов и хлопки
картечи за горным перевалом, видел, как взмывает в ночную синеву алое лезвие
сигнальной ракеты, как тревожно рвет небо прожектор на эсминце, охраняющем
береговую линию. Я ждал и боялся. К тому же наш городок паниковал вовсю. С базарных
прилавков сметали пшенную крупу и смалец, запасались свечами, спичками и тугими
конопляными веревками, разбирали сахар, соль, тягучее как смоль домашнее вино,
мешками таскали древесный уголь и отруби для свиней. Помню, как двое худых стариков
передрались из-за последней пачки табака. Сестра закатывала в банки полузрелые
помидоры, сушила горные травы пучками, развесив бельевые веревки по кухне. Однажды
вечером возвратилась домой в сопровождении беснующихся дворовых псов. Она принесла
с рынка ведро бескостной, струхлившейся селедки. Полночи я вертел ручку мясорубки,
перемалывая рыбное филе в форшмак.
Тревожные вести выкрикивал газетчик, пробегая утром по нашей тихой улице:
– Враг все ближе! Враг на подступах! Не исключена эвакуация!
Нам советовали ночевать на первом этаже и при малейшей опасности спускаться в
подпол. Я снес большую часть наших пожитков в дровяной сарай и повесил на него
внушительный замок – чтобы никто не унес раньше времени. Дом опустел, только мебель
осталась на своих местах да картины, что написала мама, все еще украшали стены.
Отцовское завещание в серой папке, скрепленной синей сургучной печатью, все его
бумаги и наши с сестрой документы лежали на дне одной холщовой сумки, а скромные
фамильные драгоценности – два обручальных кольца, мамина недорогая брошь да пара
сережек с тусклыми жемчужинами – прятались в подкладке другой. Свой игрушечный
револьвер я на всякий случай тоже сложил в котомку. Было смешно и неловко – все-таки
давно уже не ребенок, но зачем-то я все же оставил любимый подарок при себе.
Вскоре началась эвакуация. Сперва пришло письмо от отца, в котором он просил
нас ничего не бояться, обещал, что через пару месяцев война закончится, он вернется и все
будет как прежде, а еще предупредил о том, что мы, скорее всего, в ближайшее время
станем полуголодными и нищими, и мы должны быть к этому готовы, никто в этом не
виноват, нужно для начала расправиться с врагом, а там уже и жизнь налаживать.
Но с врагом расправиться никак не могли. Он оказывался сильнее. На всех фронтах
он наступал, и вскоре наш мирный, защищенный, казалось, неприступными скалами и
бушующим морем городок эвакуировали. В предрассветный час заныла тревожная сирена,
взволнованно зазвонили колокола и улицы наполнились непривычным для маленьких
городов гулом машин, гомоном и криками. Сгребали пожитки в кучи, оставляли ненужное
у дороги. Многие плакали. Невыспавшиеся конвоиры-новобранцы в плохо отутюженной,
мешковатой форме грузили тюки и коробы в зеленые грузовики, выстроившись вдоль
мостовых, а по ним вышагивали строем горожане. Примчался встревоженный дядя. Лицо
его было в порезах, сочилась кровь – брился наспех. Он схватил меня за руку, другой
рукой обхватил наши с сестрой котомки и потащил по главной улице вслед за
грузовиками.
– А где бабушка с дедушкой? – испуганно пролепетал я.
– Остаются, – словно отмахиваясь, бросил дядя. – Бегом, бегом, бегом!
Племянница, жми!
Сестра остановилась у обочины, не давая пройти обалдевшим от страха соседям.
Взгляд ее, до того печальный и безнадежный, наполнился холодом, который можно было
ощутить даже в предутреннем полумраке.
– Я тоже остаюсь, – решительно вымолвила она.
– Что? – возопил дядя. – Куда, дура? Да ты знаешь, что они с тобой сделают?
– Ну и пусть. Я останусь, – твердо повторила сестра.
– Нет, пожалуйста! – взмолился я. – Ну сестричка, ну миленькая! Ну хочешь, я
всегда буду…
– Ты еще ребенок, – сестра горестно качнула головой. – Без бабушки с дедушкой…
не могу. Как ты вообще позволил им остаться? – кинулась она на дядю, словно отрезвев.
– Ты знаешь мамин характер! Ее не переспоришь! – неумело оправдывался он. –
Отец не может идти. Солдаты отказались брать его в машину. Что ж мне, на своем горбу
его тащить? Пойдем скорей!
– Я не могу, не могу! – закричала вдруг сестра.
– А ну пошевеливайтесь! – рявкнули напирающие сзади соседи.
– Я не могу… – она обессилено опустилась на корточки, закрыла руками лицо и
