Читаем Развиртуализация. Часть первая онлайн бесплатно
Рабочие названия: ПОСЛЕДНЯЯ ЛИНИЯ ОБОРОНЫ (ПЛАН Р., Развиртуализация)
Эта история случилась, когда перестала существовать разница между истиной и заблуждением. Когда память народов подверглась искусной селекции.
Когда виртуальные деньги во все более виртуальной финансовой системе стоили в миллион раз больше, чем всё созданное человечеством за историю существования.
Когда долги государств исчислялись триллионами агонизирующих денежных единиц, и чтобы выполнить свои обязательства правительствам требовалось несколько столетий круглосуточного труда своих и/или чужих граждан.
Когда информационная псевдоосведомленность людей стала вопиющей и всеобъемлющей. Поэтому они перестали удивляться любым, самым невероятным объяснениям произошедшего и происходящего в мире.
Когда религиозная и национальная терпимость возросла настолько, что будущая яростная поножовщина оценивалась как единственный и неизбежный этап человеческих взаимоотношений.
Когда уровень самопознания вышел на новые захватывающие глубины. Люди обнаружили в себе целые Вселенные, некоторые даже проиллюстрировали их. Нащупав эдакие душевные бездны, первооткрывателям пришлось политкорректно подозревать нечто похожее и внутри других окружающих существ – даже внутри вечно голодных аборигенов Конго. Окружающие существа автоматически становились угрозой.
Когда очень многие поняли – завтра они не найдут, что поесть, а очень-очень многие не нашли уже сегодня.
Когда истории о магах, проститутках, гламурных и офисных похождениях опостылели до такой степени, что читатель готов был платить деньги за простую, но реальную человеческую историю.
Вы глубоко неправы, если думаете, что это были последние дни цивилизации. Мы еще на многое способны. Мы способны разрушить даже то, что издалека кажется незыблемым.
Среднестатистический россиянин умер в нем, когда Григорий Александрович Кутялкин с утробным выдохом выплеснул из себя третьего ребенка. Он сразу почувствовал – залп спермы, накопленной мучительным трехнедельным воздержанием, неминуемо движется к цели. Где–то там внутри его теплой, размягченной, ничего не подозревающей женщины.
«Опять мальчик–красавчик, – интуитивно подытожил Кутялкин. – Не иначе к войне. К войне. С прокляяаатою мордвой![1]».
Следом за оргазмом и легкой безмятежностью засвербила и болезненная мысль, не позволившая Кутялкину свернуться калачиком внутри своего удовлетворенного тела и уснуть: «Люди добрые! Je n'ai pas mangé six jours[2]. Забудьте ваши денежки по банкам и углам! – в сознании Кутялкина прозвучала тревожная барабанная дробь из песенки Окуджавы «Поле чудес»[3]. – Как же устроить этот мир так, чтобы мои ребятки жили достойно?».
Гриша периодически мучил себя подобными вопросами, но ответы находил куцые и неубедительные. Многотомные аналитические исследования о ситуации в мире он сводил к придуманному куплету из старой песни:
«эээтот мир устроен не нааами,
эээтот мир устроен мордвой[4]»
Ситуация вокруг складывалась печально. Количество парадоксов и глобальных потрясений вот–вот наберет критическую массу – и тогда Кутялкины будут жить гораздо хуже, чем сейчас.
Гриша раскинул в стороны руки, свесил голову с плеча жены, уткнулся лицом в подушку. Шняга – так Кутялкин называл жену, любила, когда он увальнем обмякал на ней. И до, и после, и вместо.
Она с готовностью вжимала его в себя и не позволяла упираться руками в постель, чтобы снизить тяжесть развалившегося на ней тела. Нет ничего забавнее альковных развлечений. Насладившись тяжестью, Шняга сталкивала Гришу и засыпала.
«Не надо ломать голову над подарком к 8 марта». Практичный ход – наполненные песком куклы. Разного веса – для комфортных эротических нагрузок: light, midi и 100 килограммовая hard–версия.
«Возможно, моим весом она компенсирует отсутствие оргазма?», – размышлял Гриша о клиторальных загадках противоположного пола, стараясь сильнее прижать Шнягу к кровати.
Увядающий член удерживался в изученном, но не разгаданном теле. Ему как и всему остальному Грише было все еще горячо и уютно, но… Стараясь не думать о домашних делах и мировых проблемах, они немного поболтали. Конечно, не о штурмующем яйцеклетку отпрыске – жена пока не догадывалась о нем. Говорили о старшем сыне – предстояло устраивать его в школу.
«Надеюсь, школы в этом году откроют двери для первоклашек, – удрученно думал Кутялкин, каждой клеткой тела ощущая тепло жены и надвигающуюся катастрофу. – «Ничего не поделаешь тут. Всё пока в образцовом порядке, и вокруг ни обид, ни возни[5]».
Скулы Олега Семеновича Андреева (оперативная кличка ОСА) выглядели как покрытые щетиной бугры. Они перекатывались под кожей, даже когда он молчал, и портили общий вид чрезвычайной, неживой ухоженности:
– Ты словно бухгалтерию ведешь, – ОСА крутанул колесиком мышки, просматривая списки «Клуба самоубийц». Он не связывал мелькающие имена с физиономиями тех, кто бродил по подвалам белой остоженской цитадели, чтобы получить деньги, задания, поучаствовать в корпоративах, заслужить тайную сектанскую славу.
Жизнь, пульсирующая за дверью, имела для Андреева плоский схематичный вид. Иначе сложно отправлять людей на мероприятия, после которых они иногда перестают быть живыми. Тук–тук – квадратики, стрелочки, крестики. Тук–тук – справки из моргов, цифры гонораров, сдержанное признание посвященных и высокопоставленных.
У бессменного шефа «Клуба самоубийц» избирательная память и великолепный нюх. Поэтому он обеспечил процветание организации в сердце столицы. Поэтому его привлекают к решению щекотливых имперских задач (иных задач у государства всё меньше). Поэтому он нашел и выгреб из отстойников чиновничьего аппарата незаменимого помощника, свою правую руку и левое полушарие мозга[6] – Павлова Гену.
Сидящий напротив Гена легко угадывал, какое дело штудирует ОСА, и моментально реагировал на реплики. Павлов назубок знал разношерстную братию Клуба – волонтеров, сочувствующих, вступивших по убеждениям, из–за сердечных травм, ради заработка, острых ощущений.
– Савельев?
– но Гена уже
скептически
качал головой.
Андреев
оторвал
взгляд от
экрана
ноутбука, на
котором
всплывали
емкие
выкройки
информации, посмотрел
на Павлова и
добавил. – Сам вижу.
Образование –
полный
боекомплект.
Здоров.
Карьера
складывается.
Хлопонин–Прохоров–Потанин
style. Семья…
Павлов вновь недовольно закряхтел:
– Вы опять голосить начнете, минхерц. Осмелюсь на упрямство – не могу никого советовать, пока не узнаю цель задания. Как можно что–то предлагать, если не знаешь – их завтра принесут в жертву Аль–Каиде или включат в бессмысленный медицинский эксперимент? Или подкладывать начнут под всякого – от Стросс-Кана[7] до Берлускони?
Конечно, Павлов передергивал. Эти намеки – отзвук недовольства от затянувшегося заседания над списками. Гена переживал, что не дал ни одного дельного совета. Для будущей акции необходимо как минимум двое – не подобрано ни одного из внушительного списка «Клуба».
Но это не повод роптать! Руки Андреева замерли над миниатюрной клавиатурой – даже Павлов не имел права бросаться здесь столь громкими замечаниями. Мимолетная пауза могла стоить двести тысяч рублей – премиальные Гены за каждую удачную операцию. Руки ожили ровно в то мгновение, когда шеф решил не делать выговор за недопустимые речи.
ОСА предпочел бы, чтобы и мыслей подобных не было.
В истории «Клуба» имелись неприятные червоточинки, о которых лучше не вспоминать. К примеру, двое ребят – Санек и Валек, которых передали террористам в качестве гарантии безопасности, или полеты Марьянова над вулканом Eyjafjallajokull[8] и Гримсвотн, или «группа семи», направленная на ликвидацию аварии на АЭС «Фукусима»[9], или девушка со славным именем Лига, пожертвованная вьетнамскому синдикату для медицинских экспериментов. Это были запутанные правительственные многоходовки. Кровавые, никем не замеченные раны в груди Андреева. Детали он предпочитал не знать. Решения по ним принимал не ОСА. Заказ поступал от людей повыше, благодаря которым «Клуб» процветал все эти годы.
К тому же Лига осталась жива. Почти.
ОСА спустил рукава мягкой клетчатой рубашки, скомандовал «пойдем, пройдемся, бюрократ» и первым вышел из своего бункера. Метрика Савельева навела на мысль, кого завербовать для следующего, важнейшего в истории Клуба Задания.
«Почему «важнейшего»? – Андреев впервые задал себе этот вопрос, сам и ответил. – Потому что наконец я сделаю то, ради чего создавался клуб – спасу миллионы людей, пожертвовав… Сколько их будет в это раз? Двое? Трое?».
ОСА решил подумать об этом позже.
Всплытие на поверхность ночной Москвы еще и для того, чтобы забыть о делах. У руководства Клуба неписаное правило – «деловые разговоры исключительно на рабочем месте». Не из–за боязни прослушки. Просто темы для обсуждения столь деликатные, что язык слушается и повинуется только в кабинете у шефа. Принимаемые там решения на свежем воздухе кажутся злодейскими и нереальными, если бы не сводки новостей, в которых иногда мелькали имена тех, кто чуть ранее беззаботно прохаживался по коридорам остоженской цитадели.
Тела Гриши и Шняги, с разбега взяв тридцатилетний рубеж, непоправимо деформировались – лишние складки, морщины, оплывающие контуры. Свеча горела на столе. И еще одна свеча горела.[10]
