Читаем Книга сновидений онлайн бесплатно

1. Предисловие.

Идея этой книги родилась из трех цветных, когда-то увиденных мною снов (за давностью лет, не помню, возможно, в одну ночь) и странных молчаливых подозрений о случайности ангела, при громкой уверенности в его полном отсутствии.

Но подозрения все-таки есть, их слабый голос насмешлив и настойчив, а звуки стремительных крыльев нет-нет, да и вырвутся, иногда, из стройных мелодий, шума листвы и деловых полетов чаек, звучащих, шумящих, мелькнувших за окном.

Снег за окном. Белый квадрат. Знак желания и возможности, и непреодолимой неизбежности постоянства, то есть предопределенность ледяных линий в его падающей геометрии, и подсказка нескорого, но таянья, то есть путь к разнообразию, намек выдумываемых миров.

Странно, любопытно, но когда внутри и среди серой ночи (черное небо смешивается с белым снегом) вдруг проявляется цветной сон, это можно принять за чудо или найти другую причину, чтобы запомнить его. А потом и записать — черным карандашом на белой бумаге, копируя внешний серый цвет, желая сохранить цветную мысль.

Я долго не решался (правда, ничуть не дольше, чем собирался) взяться за написание этой книги, но сегодня я получил письмо, и в нем, среди многих и неважных, о чем-то обо всем и не о том говорящих строк, в самом конце увидел осторожную, но точную как бомба фразу: "Я очень скучаю по тебе".

Это взбудоражило меня, это было вне власти конверта. Я понял это буквально, ясно сознавая или чувствуя, что это на самом деле так. "Слава храбрецам, что любят, зная, что это не вечно. Слава глупцам, что живут себе, думая, что вечны", — слова эти, или похожие на них волновали меня все это время — я ждал письма и этой фразы.

Снег, сны, следствия, причины, двойственность и четкость… и я увидел падающий снег, а в карандаш уже был вложен стержень.

Снов было три.

Сон первый: будто большая свалка, помойка, и длинный город на горизонте, как звездами, играет множеством огней. Преобладание синего — потому что ночь, но видно все и как бы сверху, видно, как большой и широкий, родом из нездешнего семейства быстрых моторов автомобиль, конечно же синего цвета, плавно переваливается на ухабах тракторами продавленной дороги, медленно пробираясь между завалами из мусорных куч.

Шевеление в стороне — некто, нечто, точка увидела автомобиль и парой осторожных движений, вероятно движением глаз, прищуром, а может поворотом головы, наблюдением выдала себя — смотрящему сверху.

Машина остановилась, и два бойца, быка, жлоба, боевика, один в короткой кожаной куртке, а другой в длинном черном пальто, оба с широкими шеями (не явно, но характерно они напомнили мне одного моего одноклассника, и когда тот был еще жив, я, пользуясь знакомством, брал из его библиотеки книги, например Шопенгауэра, почитать. Книги были необходимы ему для работы с людьми, и не без гордости он причислял себя к старой воровской школе, но все же двое из сна были похожи на него, а времена изменились и он успешно со временем погиб) выволокли из салона и бросили в дорожно-помоечную грязь-слякоть проститутку. На ней была лишь одна рубашка, мужская, естественно синяя или синеватая, а сама она была красива молодостью, и красоту эту не могли испортить безусловный страх и грязь-слякоть. Тем более рубашка, а мужские рубашки, как известно, украшают женщину, даже если она проститутка и из четырех шагов из грязи к смерти сделала уже три.

А жлобы (прекрасное, почти забытое сейчас слово), бойцы, быки, насмехаясь, повалили ее на колени, прямо в грязь, и тот, что в куртке, схватил ее за волосы, а тот, что в пальто, вытащил из-под полы обрез. Обрез-двустволку, и ощерясь во все здоровые, а может быть фиксатые зубы, выстрелил у самого лица считающей шаги и не думающей о спасении.

Ее животный страх и такой же визг вызвал у жлобов дружное ржание. Тот, что в куртке, отстраняясь, вытянул вперед руку с намотанными на кулак волосами, а тот, что в пальто направил обрез прямо ей в лицо.

Но они не знают о движении, а тому, что смотрит сверху, видно все. Уже движение, а не шевеление, там, в стороне, и тот, кто сверху, наблюдая, понимает, что все в синем свете и значит кровь будет черной.

Тишина, замерло все: палец на курке, ухмылки, остановившиеся взгляды и точные мысли, картечь в патроне… и натянутая до глаза тетива.

Хрясь! У того, что в пальто, дернулась голова и подломилась нога — стрела из синей темноты острой смертью пробила височные кости, но палец в агонии нажал на курок и еще один громкий выстрел врезался на этот раз в автомобиль. Брызнуло каленое стекло, а тот, который в куртке, запутавшись вмиг вспотевшими пальцами в волосах, не сделал короткого, но необходимого движения, подумав о пистолете.

Хуг! Вторая стрела, на этот раз торопливая и поэтому не такая точная, пробила кожаную спину, и уже не спеша выключила в жлобе синий свет. А точка, шевеление, движение в синеватых лохмотьях осторожно приподнялась над мусорной баррикадой, а та, что в рубашке пока еще ничего не поняла, кроме того, что все еще жива.

Сон второй: будто смотрю на экран, но это не экран — прозрачность воздуха ясна и ощутима. Горы, зеленые склоны, а зелень склонов состоит из вытянувшихся снизу вверх огромных елей, и целое поле снежных вершин. Синее небо, и высота гор прибавляет ему жесткости, а во весь не явно, но подозреваемый экран — лицо плотного и даже полного человека. Лицо загорелое, но чисто выбритое, потное от долгого подъема, и синий — кажется, это так называется, сюртук.

Я знаю — это Пржевальский, и с ним еще семь-десять бородатых казаков. Синий цвет, красные лампасы, лошади, бороды, тяжелые винтовки — экспедиция, перед ними горы и небо, высоко.

Сон третий: будто горная страна, плато, межгорье, и стройный монгольский правитель в красивых латах и вычурном шлеме. За его спиной дворец, и ярусы замысловатых крыш спорят с затейливостью шлема. Свита, но нет раболепия, а перед ним и перед дворцом — войско уходит в поход. Ряды, они идут мимо правителя и мимо дворца, а кольчуги из золотых пластин обтягивают толстые животы. Шлемы, высокие копья, лоснящиеся щеки, а черные глаза устремлены на правителя — пузатые воины любят и уважают его. Снежные вершины берегут небольшую страну, но войско уходит в поход, тяжелый и долгий, и ясно, что толстяки в кольчугах растеряют свой жир прежде, чем доберутся до врага. Вернуться суждено — не всем.

Такие сны приснились мне когда-то, и, кажется, в одну, не самую тревожную ночь. Просто белый снег в окне смешался с чернотою неба — и получился серый цвет, а сны были цветными. И еще была уверенность в том, что все они, люди или персонажи из разных снов, встретятся в одной важной, им неизвестной, но подозреваемой мною точке. А потом было письмо, а в нем фраза похожая на бомбу, она превратилась в каплю и переполнила чашу этих самых спокойно-сонливых подозрений — и я написал первые строчки.

И вспомнил:

Белая Калитва — неожидаемое, подвижное, увиденное сквозь пыльное вагонное стекло впечатление, летнее и жаркое, по дороге из Волгограда в Джанкой. Волшебное место, город обращенных к нему восхищенных взглядов поездами проезжающих мимо людей, растянувшийся домами и садами вдоль по прихотливо изгибающейся реке, вероятно Калитве, не медленной, но и не быстрой, и издали кажется — с нежной водой. Точка, город, вытянутое пространство предположений и мечты, и главное, что нужно при этом знать — ни в коем случае не бывать там, не выходить из поезда и даже не открывать окна. Видение, удивление, сосредоточение несбыточного и ни на чем необоснованного, умозрительного, похожего на скользящий по воде в прозрачном воздухе взгляд, счастья.

Белая Калитва, и кажется в названии, сначала мелькнувшем на здании вокзала и вычитанном позже в расписании, живет тихое чудо, а на изгибающихся вслед движению нежной воды улицах не может быть светофоров и дорожных правил, тем более их нарушений, а в домах — болезней и уж точно смертей. Кладбище здесь — лишь старые мудрые камни, а лица и речи прохожих наполнены спокойствием, радостью и счастьем, в глазах — свет достойных забот.

Белая Калитва, и взгляд, понимая и принимая прозрачность и, как условие чуда — непреодолимость воздуха, низким полетом, быстрым стрижом устремился в призрачный от движения поезда и мыслей проезжего город, издали — не различая, но все же ища, не боясь — найти или нет те самые, от жизни счастливые лица и смертью мудрые камни.

Белая Калитва, город-призрак, мимолетный взгляд, вдруг, из ниоткуда и без подсказки молнией блеснувшая мечта, а длинная река — щемящая в груди тоска и нежелание проверки. Рай у границы, куда вполне возможно попасть — сойдя с поезда, но как условие — необходимо уже быть счастливым, а не искать счастья в нем. А город речными изгибами вопросов плывет за окном: "Быть счастливым — призрачная вечность? Такое может быть?"…

Все это, а так же начало октября и первый и уже исчезнувший снег, в течении некоторого времени соприкасаясь и складываясь в моей голове, пускай не самой разумной, смешалось и превратилось в текст, почти придумалось название, а фраза из почтового конверта: "Я очень скучаю по тебе", обозначив двойственность, пускай, тем не менее, обозначила и двоеточие старта.

Североморск, октябрь 2002 года.

2. Сказочник 1.

Сказочник проснулся в октябре и, оттолкнув от себя привезенное из дальней страны одеяло — надежный и последний бастион тепла, выглянул в окно. Первый снег.

"Хорошо бы умереть в первый снег, быстро и без боли, — подумал он, — ведь первый снег провоцирует мечту".

Сказочник очнулся — а вокруг первый снег, но недобрые взгляды и пружинами сжатые в стволах патроны.

"Умереть в первый снег — об этом можно только мечтать. О чем же еще мечтать в первый снег?"

Белый снег — надежда на зазеркалье.

— Ты спишь?

— Я сплю, но ты не уходи. Накройся одеялом, холодно.

— Я не хочу. Я хочу, чтобы ты вернулся и согрел меня.

— Но я же сплю.

"Я сплю?!"

Конечно же, я спал, но пропищал будильник — нужно вставать и куда-то идти. Вероятно, эти тени уставших от ночных полетов ангелов вязнут в головах просыпающихся дворников. Сон, явь?

"Консьержка" — подумал я, или тот, кто был мною, или тот, кем был я.

"Хороший костюм" — удивился я, или тот, другой, глядя на мои или свои руки и белые манжеты. А консьержка (кстати, что это за слово?), она похожа на школьницу из старших классов, вот только движения слишком уж профессиональны. Я, или тот в хорошем костюме, вышел на лестницу, а она что-то сказала нам вслед, ненадолго оторвавшись от блестящих приспособлений. Что-то, но о чем?

А лестница, она похожа на трибуны стадиона, уходящие вниз. Там люди и какие-то события… и я не стал спускаться с небоскреба. Я вернулся — консьержки, или той, что очень похожа на нее, уже не было. Тогда я вышел на балкон.

"Они хотят, чтобы честность моя, или пограничье… тогда они победят меня?" — и я перепрыгнул с балкона на балкон. На меня смотрели — небоскребы стоят впритык друг к другу. Восточный город, тесно. Возможно Индокитай, а возможно остров с загадочным именем Формоза.

Я обернулся, я жутко боюсь высоты — на оставленном мною балконе столпились несколько человек из лестничных событий, и тоже в хороших костюмах. Они привязали к стулу… нет, не консьержку, но я узнал ее.

— Они хотят, чтобы красота не смывалась ни водой, ни временем, — с того балкона произнесла она, впрочем, кажется, не раскрывая рта.

— Вода, кому ты добрая, а кому иначе, — не ей, а себе, неслышно и не своими словами ответил я, или тому, в ком был я, или тому, кто был во мне.

Я сплю, конечно же, я сплю, а тени спящих ангелов, изредка рассказывая сказки, теряют иногда короткие картинки, а сонные дворники, случается, находят их, но не всегда и не часто.

"Казаки?"

"Абреки!"

— Я работаю дворником, — напомнил сказочник транзитарию, — и однажды, на помойке, я нашел книгу под названием "Эстетика".

— Ну?

Транзитария звали Гурундий, он был и есть пьющий философ.

— Нормальному человеку читать ее невозможно. Товарищ автор щедро нагрузил себя и книгу терминами, возможно даже научными и, наверное, понятными только ему самому. То есть он, конечно же, понимал их смысл, когда писал, но не более того. При помощи этих терминов он пытался — свести или развести красоту и целесообразность, и флаг схоластики ему в руки. Но там я обнаружил интересную для меня штуку — шкалу творчества. Самую точную из всех — тут парень не подкачал.

— Все это относительно, — как мог, посочувствовал транзитарий по имени Гурундий, — хотя нам, транзитариям, наплевать и на "все", и на "относительно".

— Я знаю, — не стал спорить сказочник. — В этой шкале оказалось всего четыре деления:

гениальность,

талантливость,

одаренность,

способность.

— Логично, — осмысляя, отпил пивка Гурундий, — хотя нам, транзитариям, и на логику наплевать. Какая разница, бачки или бочки? — вопросил он, изучая серым глазом серый трос, тянущийся от носа корабля к бочке.

— Это конец, — проследил взгляд транзитария работающий дворником прохожий, конечно же, сказочник во сне, вспомнив свое морское прошлое, — так говорят, так этот трос называют. Так вот, когда я написал "Город мертвых", то, легко преодолев понятное стеснение, все же причислил себя к гениям, правда со временем трезвость победила. Тем более самому себя измерять такой линейкой трудно, нужно, чтобы это делал кто-нибудь со стороны. Ты помнишь Поэта? Прочитав "Город…", а я еще думал — давать ему или припрятать, он поместил меня или "его" где-то между способностями и одаренностью.

— Он тебе льстил, — сквозь пиво равнодушно проговорил Гурундий. — Надо бы нам устроить совместное чтение "Кладезя Мудрости", "Дао-дэ-цзин"?

— Наверное, — думая о своем, ответил прохожий — сказочник во сне, — но падать ниже стыдно. Это планка, понимаешь?

— Куда уж ниже, — с готовностью согласился пьющий философ, который сейчас и вообще, — куда нам, транзитариям… И все-таки! — воскликнул он. — Как она плавала, с вестибюлями?!

"Она" — это подводная лодка "К-21", одно из любимых мест для прогулок жителей нашего города, в том числе и для подвыпивших транзитариев и для спущенных с поводков собак. Всем: им — собакам, и нам — философам, необходимы углы вестибюлей.

Сказочник проснулся и, оттолкнув от себя привезенное из дальней страны одеяло — надежный и последний бастион тепла, выглянул в окно.

"Хорошо бы умереть в первый снег, быстро и без боли, — подумал он, — ведь белый цвет напоминает о мечте".

Но первый снег — знак удачной охоты и предчувствие стрельбы.