Читаем Приключения Букварева, обыкновенного инженера и человека онлайн бесплатно

Для тех мест город был средним по величине и вполне обыкновенным. Но ему выпало на долю бурно развиваться и в ближайшие годы поднять на современный уровень жизни глухие уголки километров на двести в округе. Ему предстояло прогреметь. Таких городов, перед которыми неожиданно открываются подобные перспективы, теперь не так уж мало.

Город пока еще жил трепетным ожиданием будущего, исподволь накапливал силы, вынашивал проекты и планы. Не вполне определившиеся задачи обсуждались в соответствующих инстанциях, куда в последней время зачастили представители министерств и главков; о будущем подумывали и рядовые горожане, ибо предстоящие перемены могли круто изменить жизненный уклад, сорвать их с насиженных мест и бросить в суматоху большой стройки, на промысел, в цех нового завода, да мало ли еще куда. Человек, мечтая о будущем, начинает тяготиться настоящим: и то его не удовлетворяет, и другое не радует. Ему хочется чего-то более лучшего, более высокого и захватывающего, чему можно отдать энергию, ум и страждущую душу.

Но перспективы, как поговаривали в городе, находились еще в стадии «провентилирования». Оттого он, особенно по вечерам, выглядел заштатным и полусонным. Были медлительны не только автомобили и люди, но и неспешно заходящее солнце, и даже сумерки, которые с явной неохотой опускались в закоулки.

Закатная заря и сумерки не вызывали ни благостного покоя, ни тревоги, а человека усталого и привыкшего думать даже склоняли к легкой печали. Но они все же светлы, эти сентябрьские сумерки, потому что город расположен далеко не в южных широтах.

Для местных жителей одинаково привычны были и невыразительное дымноватое вечернее небо, и разноцветные огни, внезапно вспыхивающие в стандартных окнах серийных домов, и все возрастающая тишина. Огни в окнах вспыхивали горделиво и горели столько, сколько им захочется. Они явно проявляли свой норов и вносили некую нервную струнку в привычную умиротворенность и обыденность, но все же не могли оживить шаблонные очертания кварталов и микрорайонов, прочно связанных до тоски однообразными электрическими, телеграфными и телефонными кабелями, трубами теплотрасс с обшарпанной обмуровкой, сетями газо- и водопроводов. И все строения, сооружения и столбы были намертво припаяны к асфальту, а то и просто к утоптанной холодной земле.

И все же в городе жило несколько именитых граждан, «творческие личности» писали рассказы, повести и мемуары, молодежь сочиняла стихи, юные пионеры маршировали с горнами и барабанами. Остальные просто работали, в свободное время отправлялись на рыбалку и по грибы. Трудно поддающаяся учету «прослойка» сверх меры пила водку, наиболее неразумные или буйные во хмелю скандалили в семьях и на улице, а после очищали эти улицы от собственноручно набросанного мусора, окурков и битого стекла под присмотром скучающего, но бдительного милиционера.

Горожане любили (или не любили) один другого, дружили или не дружили, помогали ближнему или мстили за обиды. И все одинаково заботливо растили детей, создавали материальные ценности и пользовались ими. Великого ученого, гениального поэта или выдающегося организатора город еще не выдвигал. В обычном городе и люди жили самые обычные.

Один из жителей города, средних лет инженер Василий Иванович Букварев, стоявший этим вечером на сумрачном безлюдном перекрестке рядом со своим другом и однокашником, тоже инженером Георгием Губиным, что-то раздумался и растревожился. Да еще горячо, хоть и сумбурно, начал высказываться, после чего Губин разочарованно и тоже горячо начал ему втолковывать:

— И чего особенного? Просто люди живут. Таких много. Собственной обыденности они не замечают. Да им это и ни к чему. Мы живем, они живут.

Букварев заспорил:

— То и плохо! И даже страшно! Трава вон — и та на температуру, на влажность реагирует. В глубь земли корнями и к солнцу стеблем тянется. К чему-то стремится. А мы — все же люди!

— Да что тебе за печаль о здешних людях? Тебе мало премий и дипломов как проектанту и рационализатору? Мало — так включись в это дело с использованием всех твоих внутренних резервов. И грусть пройдет, и славы прибавится. Теперь, в нашем-то перспективном городе, ты на полную мощность можешь размахнуться. Нет, ты не прав. Ведь и я тоже стремлюсь кое к чему. К благам и удовольствиям, например. И другие. И тебе это только кажется странным и пустым. Выпей, разрядись — пройдет хандра.

— Не о том ты!.. Ведь понимаешь меня, а мелешь… — Букварев даже рукой махнул, раздраженно сморщился и отвернулся.

— Да пойми ты, старый! Нам обоим — на четвертый десяток. Я спокоен, не рыпаюсь. И это разумно, даже мудро. А ты все мечтаешь о необыкновенном, увековечить себя собираешься. Ну и глупо! Все великие открытия сделаны людьми, которым не было еще и тридцати. Одно дело — желание, сладкая мечта, и совсем другое — степень таланта и возможности. Так что живи, как бог велит. Вот в одной частушке поется: матушка, не наша воля, не полюбишь кого хошь… — Губин хохотнул.

— Моложе тридцати лет… А Ломоносов, а Леонардо да Винчи, а Коперник, а десятки других? Их куда денешь?

— Ну, это исключение. Я же тебе только что говорил о талантливости и возможностях. У них они были. А у тебя?..

— Возможности и условия создаются. В этом я вижу выход. А ты что мне посоветуешь? С утра позавтракать, прибыть на работу, отсидеть положенные часы, вернуться домой, поужинать, лечь спать и опять с утра позавтракать?.. И так до пенсии?

— Не сходи с ума. Ведь любому станет смешно, если я расскажу, что наш всеумнейший, всепонимающий и всезнающий Букварев ни с того ни с сего задумался о смысле жизни. И ничего не придумал. — Губин снова прыснул и спросил: — С женой, что ли, полаялся? Так это на вас не похоже.

Букварев снова махнул рукой, а Губин продолжал:

— Лично меня размышления о смысле жизни, ее бренности и суетности не посещают. Даже если я со своей половиной разлаюсь всерьез, и она начнет делать мне пакости.

— А сегодня у вас не всерьез? Разве не о чем подумать?

— Ха-ха! Сущий пустяк. Я уж и позабыл. И она забыла.

— Давай помолчим, — сердито сказал Букварев.

Губин снисходительно хмыкнул и умолк. Но скоро уголки губ его опустились, и на лице проступили знаки старой горечи.

Оба, как это с ними бывало частенько, согласно задумались об одном и без слов, по выражениям лиц и позам понимали ход мыслей друг друга. В этот раз они перебирали в памяти крупные и мелкие события только что ушедшего дня. И не находилось в этом дне вроде бы ничего предосудительного, если бы не последняя сценка на квартире Губина. Словно по гвоздю забила она им в головы, хотя и на разную глубину…

День был воскресный, сулил отдых и радость. С утра поехали по грибы, да не повезло. Шатались по лесу долго, но впустую. А когда выбирались, усталые и голодные, на шоссе к автобусу, попали под щедрую и холодную для начала сентября тучку. Промокли и продрогли. Но что из этого? Не впервой. После таких омовений раньше спали крепче, а утром вскакивали свежими огурчиками. И работалось в понедельник легко. А в этот раз Губин зазвал друга к себе, выставил бутылку перцовой, уверяя, что с устатку и после дождика она — лучшее профилактическое и тонизирующее средство. И едва друзья расположились и вдохновились, в квартиру новой тучей с градом влетела жена Губина Муза.

— Опять?! Ради чего? — надрывно закричала она с порога и совсем почернело ее и без того смуглое лицо.

Муза суматошно металась из кухни в прихожую, судорожно хваталась за модно уложенные волосы. В любой момент можно было ожидать, что сгребет она рюмки, бутылку и прочее со стола и обрушит на пол. Только она умела так сверкать жгуче-черными глазами, так укоризненно и горько гримасничать. Она наверняка знала, — кто-нибудь говорил ей об этом, скорее всего сам Губин, — что в таком состоянии становилась еще красивее, и то ли бушевала всерьез, то ли вдохновенно играла роль. Именно так казалось Буквареву, но он все равно стыдился чего-то, краснел, потел, а сам полагал, что Муза видит не только его пристыженность, но еще и восхищение ею, разгневанной красавицей, чуть ли не царицей Тамарой. Букварев и всерьез считал ее красивой, хоть и взбалмошной, и все прощал, потому что она не раз говаривала ему:

— Вася! Один ты все понимаешь, в том числе и женщин. Один ты честный и добрый на земле. — И даже обнимала и целовала его при муже. Букварев смущался, тронутый такой лестью, но говорил ей под горячую руку нехитрые комплименты, и она, прислушиваясь, быстро остывала. Дело завершалось полушутливой перебранкой супругов Губиных, благодарных умнице Буквареву за посредничество в установлении мира. Но в этот раз все было по-иному.

Муза была взбешена непритворно, и отобрать бутылку она была настроена самым серьезным образом. Букварев это, пожалуй, видел, а Губин — нет. Он дурачился, изображал преувеличенный испуг, увертывался, прятал бутылку за спиной, а той между колен. Муза ударила мужа по лицу и пнула его в бедро. Бутылка выскочила и со стуком покатилась по неровному полу. Губин опешил, а Букварева и вовсе бросило в нервную дрожь. Стало тихо. И только тут хозяйка квартиры, кажется, заметила гостя, слабо улыбнулась и сказала болезненно:

— Здравствуй, Вася.

Сказала с укоризной. И Буквареву показалось, что Муза и его считает виновным в чем-то очень серьезном и гадком: что без таких вот дружков ее Губин был бы человеком без дурных наклонностей, и что такие вот друзья и спаивают его.

— Много ли хоть насобирали? — несколько поостыв, спросила Муза.

Букварев виновато развел руками.

— Не в слой…

Музу не огорчило, что грибов в корзине до смешного мало. Она оттолкнула корзину, хмуро глянула на скудную губинскую закуску на столе и выдала новую словесную очередь по мужу:

— Ему только бы шляться! С утра скрыться из дому — и до полночи. А после подличать перед женой! Травить ее перегаром!.. Но я положу этому конец, голубчики!

«Голубчики» — множественное число. Значит, она и мне грозит, меня считает оболтусом, — расстроенно подумал Букварев. — Но это же хамство!»

— Чего расшумелась-то?.. Тоже мне, нашла пьяниц! Раз в месяц так вот встретимся, а то и в квартал. Будь человеком, — построже и даже с угрозой сказал Губин. И вдруг переменился в лице и, с хохотом обхватив ее вокруг талии, поднял почти к потолку. Взвизгнув, Муза больно ткнула его локтем в щеку, вырвалась, метнулась из прихожей и захлопнула за собой кухонную дверь.

Потирая щеку, Губин похохатывал и удивлялся, но ему было не так уж весело, а Буквареву стало и вовсе нехорошо. В самом деле, почему это чужая жена устроила ему головомойку? Муза, недавняя беспечная и самая веселая, проказливая студентка, с которой он учился на одном курсе целых пять лет. В чем тут дело? Ведь не грубиянка она и не дура! Губин, что ли, натворил что-нибудь уж очень обидное для нее? Но Букварев-то тут при чем? Он вообще «не в курсе» и никакой не соучастник. Или она решила поставить их на одну доску? Она всегда считала, что самый умный, толковый и красивый парень из их выпуска — Губин. А большинство говорило, что Букварев в десять раз честнее и талантливее. Он сразу же обошел своего друга и по службе, и теперь Губин подчинен ему. Неужели Муза, не примирившись с этим, решила уравнять их?.. Впрочем, почему бы и не уравнять? Чем Букварев лучше Губина сегодня? Или вчера? Или две недели тому назад? Может быть, и хуже был кое в чем. И Муза права, сердиться на нее не за что.

«Все какая-то дрянь приключается со мной в последнее время вместо поступков, достойных человека с высшим образованием и опытом интеллектуальной работы; человека, который привык считать себя неординарным и жил ожиданием крупных личных успехов, — невесело думал о себе Букварев. — Если честно и самокритично подойти к себе, то веду я себя не как талант, а как безвольная тряпка, раб обстоятельств и быта. Пустой фантазер. Или это будет слишком строго?..»

Букварев устало поднялся и начал собираться домой, хотя и домой его не тянуло. Ничего особенно радостного не ждало его и там. Да и думу эту, привязчивую и въедливую, надо бы довести до конца, раз уж так зацепила она его за душу и не дает покоя.

Разбираясь с мокрым плащом и сапогами, Букварев долго копался в прихожей.

— Вася, ты куда? — Муза с тревожным удивлением глянула на него с порога кухни. — Картошка закипает и грибы ваши отвариваются. Любимая ваша закуска…

Она говорила озабоченно-приветливо, будто и не извергала ругательств всего десять минут назад. Букварев это заметил, но ему было так муторно, что не соблазнили его ни отварные грибы с горячей картошкой и сметаной, ни обычное для Губиных радушие к гостям, особенно к нему. Он стал прощаться.

— Старик, погоди. Я провожу тебя до перекрестка. Сказать кое-что надо, — спохватился Губин. — Дай только переодеться!

Муза, не расслышав слов мужа, сказанных Буквареву на ухо, насторожилась и не уходила от порога, расспрашивая Букварева о житье-бытье его семьи.

Букварев, выглядевший нелепо с пустой корзиной, в сырой сплюснутой кепке, мучался. Хорошо, что недолго. Губин вылетел в прихожую в модном костюме, причесанный и надушенный.

— Георгий! Сиди дома! Опять?! — с недавним выражением злобы, едва не вцепившись в мужа, вскрикнула Муза. Губин изобразил обескураживающее недоуменье.

— Домой не пущу, если!.. Опять до полночи?! Дружков у него полный город. В ресторанах сплошь знакомые, — с неподдельными слезами стонала Муза.

— Ну, что ты, старушка! Через десять минут вернусь, — заверил Губин и, не оглядываясь на плач жены, подтолкнул Букварева и поспешно шагнул за ним на лестничную площадку.

— А костюм зачем? А одеколон?.. Знаю… — донеслось из-за двери…

И вот они стоят на перекрестке.

— Моя старушка что-то активнее выступать стала, — с усмешкой проговорил Губин. — Это она оттого, что любит меня, ревнует. Оно бы и ничего, но перебарщивать начала. До неприличия, как сегодня. Тебя даже не постеснялась… И не понимает, что нехорошо это с ее стороны. А как втолкуешь? — уже серьезнее закончил он.

— Втолкуешь, — мрачно успокоил его Букварев. — Милые бранятся — только тешатся.

— Я тоже так думаю, — уже беспечнее согласился Губин. — А у тебя-то что может быть с твоей Любкой? Она — тихое золото, и ты ангел, идеальный муж. Что за нелады между вами-то могут быть?

— Сам не знаю. Раздражать как-то все стало…

— Ну-у, старик! Ты опять за свое. Пропащий ты человек, если так задумываешься. А Любка ни в чем не виновата. Войди в ее положение.

— Давай помолчим.