Читаем Не склонив головы онлайн бесплатно

Люди лежат прямо на полу вагона. Пол дрожит и поскрипывает. Рельсы визжат, придавленные тяжестью идущего состава, скрежет буферных тарелок сливается с несмолкающим гулом наката тяжелых колес.

В вагоне люди тесно прижались друг к другу. Так им теплее. Бледно-желтые лучи зимнего солнца проникают через небольшие оконца, затянутые толстой проволокой, и выхватывают из смрадного полумрака изможденные лица. Некоторые с головой накрылись шинелями. И не поймешь, люди уснули или уже умерли?

Но вот изредка кто-нибудь повернется, приподнимет голову, чтоб хоть немного отдохнуть от проклятого перестука колес, однако в следующую минуту голова снова тяжело опускается вниз. Тогда вновь слышится глухой стон, неразборчивый шепот…

Порою из темного угла доносится хриплый смех, звучит одна и та же фраза:

— Товарищи, товарищи, не шумите, сейчас дадут кашу и суп…

Это говорит солдат. Голос у него звучит торжественно. Солдат сошел с ума и не выползает со своего места, сидит, забившись в самый угол. Он прячется, но неизвестно от кого. А поезд идет все дальше и дальше на запад, оставляя позади сотни километров.

Вагон покачивается из стороны в сторону. Вытянув руку, нащупывая проход, к окну пробирается человек. Здесь светлее. Видно, что из-под шапки человека выбился кусок бинта. Лицо потемнело от грязи и запекшейся крови, и только глаза, глубоко запавшие, большие, серые, лихорадочно блестят.

Ухватившись за боковые деревянные планки, прибитые к стенам, человек тянется к окну. Оно высоко, но мужчина и сам большого роста, окно, затянутое решеткой, находится на уровне его глаз. Стекло замерзло. Человек пробует лизать его языком. И вот уже во рту не так сухо, но язык начинает деревянеть. Зато теперь гораздо легче смотреть в окно.

Широко, раздольно стелется равнина. Покрытая тонкой корочкой льда, она искрится под солнцем тысячами блесток. Поезд делает поворот. Видно, какой длинный состав. Он растянулся змейкой. Серый дым клубится над крышами вагонов, а ниже, как будто из-под колес локомотива, вырывается горячий пар. Белое облако окутывает на обочинах потемневший от копоти снег и почти тут же бесследно исчезает. Где-то вдали, на севере, равнина сливается с голубеющим горизонтом, а чуть в сторону, западнее, там, куда бегут бесконечные рельсы, сереет лесок.

Утро выдалось тихое, морозное. Как должно быть хорошо сейчас на равнине… Но тут же в сознании возникает одно лишь слово: «Плен!» Прислонившись спиной к стене вагона, человек поправил бинт и задумался.

…Разрывы приближались все ближе и ближе. Черные комья земли вперемежку с грязным снегом падали на блиндаж с глухим стуком. А внутри блиндажа на скамейке лежал командир полка. Его только что принесли. Пять минут назад он еще дышал. Но теперь командир мертв. Около него стоят несколько человек. Они молчат. И, может быть, поэтому сильнее слышны разрывы.

Как могло случиться, что убит именно командир? Он находился в глубокой траншее, в десяти шагах от старого окопчика, в котором был я, когда нас накрыл огонь немецких батарей… Много смертей пришлось видеть мне в боях, но в гибель командира верить не хотелось.

Послышался треск зуммера полевого телефона. До меня дошло только одно слово: танки! А командир лежит совсем рядом. И ему уже не надо принимать никаких решений. Решение должен принять другой человек, его заместитель. Этим человеком являюсь я… Лицо командира, всегда спокойное и, как мне казалось, доброе, теперь ничего не выражает. Оно белое, словно снег, застрявший в его лохматой шапке.

В блиндаже тихо. Тихо, если не считать грохота разрывов. Впрочем, к этому грохоту все привыкли… Снова затрещал телефонный аппарат. Из первого батальона сообщают: танки близко!

Медлить нельзя…

Ефрейтор Алексеев пригнулся к баранке. Сейчас он, наверное, не замечает разрывы — под машину стремительно летит узкая лента дороги. Ком промерзшей земли гулко ударил по капоту, маленькие кусочки прилипли к смотровому стеклу, Газик уже выскочил из перелеска. Еще километр — два, и село. Там окопался первый батальон. Но совсем неожиданно послышался лязгающий рокот мощных моторов. «Прорвались танки!» — обожгла страшная догадка. И вдруг новый оглушительный рев обрушился откуда-то сверху. «Юнкерсы»! Дьявольщина, как некстати! Надо успеть в первый батальон… Там сейчас жарко. Успеть обязательно…

Кругом разрывающий душу вой! Голова невольно втягивается в плечи. К пикирующим самолетам, наверное, нельзя привыкнуть. Особенно, если они пикируют на тебя. Это выше человеческих сил. И себя не обманешь. Если даже попытаешься не думать о самолетах, все равно замечаешь, как сжался в комок, а руки намертво ухватились за что-то…

Успеть в батальон! Там решается судьба полка — это мне вполне ясно. Успеть… Но, черт возьми, черепная коробка чего доброго — не выдержит. Вой пикировщиков все нарастает. Неимоверный, обрушивающийся на голову вой, казалось, проник в каждую клеточку тела… Неужели танки прорвут оборону?!

Да, да, я и сейчас отлично помню, что думал об этом и тогда, когда мчался на газике. А затем? Затем я очнулся в свежей воронке от бомбы. Кругом была земля и серый снег. Шапка валялась рядом, со лба капала кровь. Дорога оказалась где-то сбоку, А ефрейтора Алексеева нигде не было видно. Нет и газика. Подняться на ноги страшно. Встать! Командую себе: встать! И опять лечу куда-то в пропасть: темно… душно…

Когда снова открываю глаза — уже ночь. Надо быть осторожным. Побаливает и кружится голова. Ранение легкое, но я еще и контужен. Перед глазами все идет кругом… Но что такое? Не ослышался ли я? Совсем рядом разговаривают немцы! Догадываюсь, что после бомбежки танки все же смяли нашу оборону…

Холодно. Скорее выбраться из воронки: Что стало с батальоном, где полк? Без сомнения, немцы прорвали фронт. Я в тылу врага. А кругом снова совсем тихо. Уже не слышно и немецкой речи. Я осторожно выбираюсь из ямы. В нескольких шагах дерево и тут же проходит дорога. Под этим деревом можно закопать документы. Вырезать ножом щель в мерзлой земле нелегко. Но я работаю. Голова разболелась сильнее. Я складываю все бумаги в планшет и засовываю его в узкую щель в земле. Теперь вперед.

Иду долго. Скоро утро. Впереди мелькнул силуэт человека, затем второго, третьего…

— Хенде хох![1]

Ощущаю на себе тяжесть чужого тела…

Меня вталкивают в сарай. Там полумрак. Стараюсь пересилить боль в голове, осматриваюсь. В углу лежит человек. Какое холодное у него плечо. По-видимому, это — мертвец. Толкаю сильнее.

— Швайн, свинья… Я вам покажу!..

Неужели Алексеев? Сразу забываю о боли.

— Пашка?!

— Ой, товарищ майор… Это вы? — Ефрейтор с трудом поворачивается: — Значит и вас тоже?

— Да… и меня.

— А я думал погибли…

Успеваю заметить кровавые подтеки и огромные синяки на лице шофера. Шинель Пашки измазана и порвана, рука обмотана тряпкой.

— Так рвануло бомбой, — рассказывает Пашка, — что очухался уже в руках швайнов. Куда забросило машину, и сейчас не пойму!

— Был без сознания?

— А если нет, разве дался бы фрицам… — голос у ефрейтора дрожит. Наверное от обиды.

— Ну ладно, может, сумеем бежать.

Но я не надеялся, что нам действительно скоро представится такой случай, и сказал эти слова больше для успокоения и не только Пашки, а и себя…

Прошел день. И вот мы с Алексеевым в эшелоне для военнопленных…

Воспоминания прервались так же неожиданно, как возникли. Петр Михайлович Луговой продолжал стоять у окна. К нему подполз Пашка. Не в силах терпеть очередной приступ боли, Пашка поднял здоровой рукой другую руку, забинтованную, с посиневшими пальцами, и тихо замычал:

— Ыы-ы-ы… Петр Михалыч, ы-ы-ы…

Луговой некоторое время не отвечает.

— О-оо-о, Петр Михалыч… — не успокаивается его бывший шофер. Тогда Луговой наклоняется к Пашке, внимательно смотрит на него.

— Болит, Паша?.. — Луговой снова надолго замолкает. Но ему не по себе. Его большие серые глаза, кажется, сейчас запали еще глубже, в них застыла безмолвная грусть. «Хорошо, если скоро будет остановка, — думает он, — тогда можно попытаться еще раз перевязать товарищу руку. А если до остановки далеко, как быть?» Но Луговому никто не отвечает, Неужели людям все уже безразлично? Хочется громко закричать. Но разве это поможет? Вон там, в темном углу, один из «пассажиров» — солдат уже вторые сутки кричит. Он то смеется, то вновь кричит. А что толку! От его голоса порою становится жутко…

Поезд остановился. Луговой услышал, как снаружи заскрипел снег. Громко раздались удары по засову — дверь поползла в сторону. В вагон хлынул морозный воздух, из клубов белесого пара вынырнула голова, потом плечи конвоира. Он вскинул автомат и повел стволом, чертя в воздухе крест.

— Выходи! Живо, живо!

Рядом большое здание вокзала. Оно сильно разрушено. Зияют пустотой проемы окон. На перроне эсэсовцы-автоматчики. Началась выгрузка.

Тяжело раненых, больных, тех, кто совсем обессилел, заталкивают в машины и немедленно увозят. «Ходячих» строят в колонну. По бокам эсэсовцы, охранники с собаками. Колонна движется через город. Здесь много разбитых домов. Угловатые громады их выглядят мрачно… Улицы узкие, прямые, но замусоренные камнем, осыпавшейся штукатуркой. Населения почти не видно. Это — Каунас.

Колонна миновала город, вышла на окраину. Люди напрягают последние силы. Скоро ли конец? Неизвестно. Но надо выдержать.

Луговому очень трудно. Он поддерживает Пашку. Парень дважды терял сознание, но Луговой тормошит его, тянет дальше и дальше.

— Петр Михалыч, брось… — шепчет Пашка, — все равно не дойду.

— Иди, слышишь, иди и молчи, — хрипло отвечает Луговой. А ноги заплетаются все сильнее, они будто чугунные. Много ли еще идти, где же конец?

Неожиданно в голове колонны раздается громкий смех. Человек смеется пронзительно, визгливо. Луговой стискивает зубы. Он узнает солдата из своего вагона. Неужели сумасшедший солдат тоже попал в колонну? Но не успел Луговой подумать об этом, как щелкнул выстрел — смех оборвался. Сумасшедший больше никогда не засмеется.

Впереди — большой холм. Чем ближе подходят к нему люди, тем огромнее он кажется. Дорога никуда не сворачивает — упирается в эту гору. При виде ее люди еще ниже опускают головы. Разве мыслимо подняться им на холм? Это невозможно. Сил совсем не осталось.

Луговой чувствует, как у него опухли ноги. Он оглядывается по сторонам. У края дороги стоит серая, припорошенная снегом каменная плита. На ней можно разобрать надпись: «VII форт».

Надпись очень лаконична, Но что скрывается за словом «форт»? Какое-то неясное предчувствие новой беды все сильнее овладевает людьми.

Дорога обрывается. К холму ведет узкая лестница. Пленных выстраивают в две шеренги. У многих из них такое ощущение, будто эта лесенка — последняя в их жизни, огромный холм поглотит все.

— Равнение! Живо, живо… — звучит команда. Шеренги вытянулись длинной лентой. Эсэсовцы начали проверку. Военнопленных считают. Время тянется так медленно, что минуты кажутся часами. Наконец подсчет окончен.

Открылись железные ворота и поток измученных, оборванных людей устремился в темнеющий проход.

Огромный холм известен был жителям Каунаса, как древнее хранилище пороха, созданное еще во времена Петра Первого. Долгие годы обширные помещения, находящиеся внутри холма, зацементированные и выложенные красным кирпичом, совсем не использовались, в нижний ярус просачиваются грунтовые воды. Они совсем непригодны для жилья. Но гитлеровцы предназначили форт для военнопленных.

Луговой и Пашка попали в боковую «комнату». От других помещений она отличалась тем, что была значительно меньше по своим размерам. В комнате уже теснилась большая группа людей. Они — тоже военнопленные, прибыли сюда раньше. Люди лежали на досках, настланных прямо на цементный пол. Здесь постоянно стоял отвратительный запах.

Но в этот вечер выбившиеся из сил Луговой и Пашка, едва опустившись на доски, забылись тяжелым сном. Однако долго спать им не дали. В помещение вошел эсэсовец. Вместе с ним был пожилой человек, одетый в старое зимнее пальто. Он был бледен и, видимо, очень устал.

— Встать! — громко раздалась команда.

Эсэсовец показал на своего спутника.

— Врач.

Сказав врачу несколько слов по-немецки, он вышел. Врач подождал, пока за эсэсовцем захлопнулась дверь, раскрыл свой баул, достал бинты, вату, медикаменты.

— Прошу подойти, кому нужна помощь… — Голос у врача тихий, он хорошо говорит по-русски. Военнопленные глядят на него с недоверием.

— Прошу… — повторил приглашение врач. — Я такой же, как и вы, только цивильный… Медикаментов мало. — Он указывает на свой баул: — Это последнее.

Луговой тихонько толкает Пашку и выступает вместе с ним вперед. Врач осторожно снимает с руки Алексеева грязный бинт, смотрит на нее. Лицо у Пашки сереет, он стискивает зубы. В ране копошатся короткие белые черви.

— Это спасло вас, молодой человек.

Пашка молчит. Затем смотрит на Лугового. Но Петр Михайлович стоит к нему боком — взгляд его обращен на человека, лежащего недалеко от двери. Человек — в темной стеганой куртке. Стеганка порвана, из нее кое-где торчит вата. На ногах грубые прохудившиеся ботинки, засаленные обмотки. Человек сильно зарос щетиной, но он не старше Лугового, ему лет сорок — сорок пять. Заметив пристальный взгляд Лугового, человек тоже внимательно посмотрел ему в глаза, слегка кивнул головой.

Между тем, врач, окончив перевязку, негромко сказал:

— Надеюсь, скоро все заживет. Во всяком случае, опасности теперь уже нет. — Врач дотронулся до плеча Лугового: — А у вас что? Голова?

— Да, пустяки, — обернулся Петр Михайлович.

На затылке Лугового будто срезан острым ножом кусок кожи. Череп не тронут. Врач смазал рану.

— Можно не закрывать, так лучше подсохнет.

К врачу подошло сразу несколько человек. Некоторым из них он успел сделать перевязку. Однако закончить работу ему не удалось. В дверях снова появился эсэсовец.

— Выходи!

Полутемный туннель тянулся около двухсот метров. Он привел к большой площадке на противоположной стороне холма. Здесь внутренний двор. Он выложен продолговатыми бетонными плитами и обнесен высокими каменными стенами. А над головой небо, черное, с яркими звездочками.

С вышек, установленных на стенах, ослепительно светят прожекторы. В глубине двора на специальных мостках громоздится котел. Пленные длинной цепочкой проходят мимо котла, почти не задерживаясь возле него. Им дают по полчерпака какой-то бурды. Она из брюквы, чуть приправлена отрубями. Многие люди тут же, в строю, с жадностью хлебают «суп» и движутся в обратном направлении к туннелю.

Неожиданно на дворе раздается крик. Все словно по команде поворачивают головы. Два дюжих охранника избивают молодого военнопленного. Затем они волокут его на середину двора. Там, широко расставив ноги, стоит эсэсовец.

— Внимание! — звучит приказание.