Читаем Аграрные реформы в довоенной Ичкерии онлайн бесплатно

Из всех возможных проблем, которые относятся к историческому периоду современной России, я остановился на довоенной истории Чеченской Республики Ичкерия по целому ряду причин. Во-первых, на данном уровне работать несколько легче, чем если бы я брал какую-то проблему в масштабах бывшего СССР или хотя бы РФ. Это попросту более доступный объём. Во-вторых, я рассчитываю на то, что в своих устремлениях не останусь одинок и найдутся люди, желающие взглянуть на те же проблемы, но уже в контексте иных государств. Пути «демократического транзита» стран бывшего Варшавского договора и даже отдельных субъектов СССР довольно многообразны, и только при рассмотрении различных ситуаций мы сможем заметить нечто общее, а стало быть — выявить основные исторические закономерности данного процесса. Это даст нам более глубокое понимание итогов, то есть современной социально-экономической ситуации. А может, через итоги лучше получится раскрыть и многие спорные процессы советского периода. В-третьих, проблемы «чеченского кризиса» и по сей день являются больной мозолью для многих политических сил.

Сказался и мой общий интерес к истории Чечни и её народа. Атмосфера «чеченофобии», которой особенно остро болело российское общество в мои детские годы (и болеет до сих пор), каким-то образом, наоборот, побудила меня уделять более пристальное внимание проблемам, связанным с «чеченским кризисом» и его последствиями. Хотя это вряд ли та тема, которой я намерен заниматься долго и основательно.

Конечно, помимо несомненных плюсов, есть и свои подводные камни. Например, весьма узкая источниковая база, так как соответствующие архивы всё ещё остаются закрытыми, а публикация источников практически не ведётся и редко что-то новое вводится в оборот. Если военная история более-менее разрабатывается в угоду интересам военных теоретиков, то социально-экономическая часть и истоки конфликта всё ещё на стадии «хроники». Концептуальных работ немного.

Существенно ограничивает исследования в этой области и по периоду в целом неразработанность проблем первоначального накопления капитала в СССР. По идее, исследования, подобные данному, надо проводить, опираясь на то, чем располагает макроуровень, а их результаты, в свою очередь, должны обновлять общую картину. Но связывать, по сути, не с чем. Есть вроде бы и работа В. Дикхута («госкаповская», конечно же, но на безрыбье…) и «Преданная революция» Троцкого, и множество иных небольших работ. Да вот незадача — все эти авторы, в большинстве своём, писали, предполагая ситуацию, но не располагая конкретными источниками. Мы располагаем, ибо всё уже совершилось в наше историческое время, но упорно ничего не пишем, предпочитая подгонять совершившееся под прогнозы авторитетов прошлого.

Причины, по которым я уделил внимание именно аграрным реформам, во многом будут раскрыты в самой статье, но считаю нужным дополнительно упомянуть, что свою роль сыграла и доступность источников по вопросу (с рабочим движением и промышленностью, за исключением нефтяной отрасли, всё намного хуже), и куда бо́льшая, на мой взгляд, значимость для довоенного развития республики в целом.

Изначально мною планировался целый цикл статей, касающихся довоенного развития сепаратистского режима в Чечне, но объём работ оказался слишком неподъёмным. По этой причине данная статья часто будет отходить от основной темы, стремясь познакомить читателя с некоторыми наработками по смежным областям. Учитывая непопулярность данного объекта исследования и недоступность многих источников и литературы, нахожу подобное оправданным, хотя и отдаю себе отчёт, что большой объём статьи может отпугнуть читателя и сделать повествование менее стройным.

Конечно, внезапное расширение круга источников способно опрокинуть часть тезисов, не говоря уже о перспективах «связки» происходивших процессов с макроуровнем и иными сторонами развития сепаратистской экономической модели, но одна из основных моих целей, помимо непосредственного изучения объекта,— попытаться воспроизвести принципы исследования, присущие историческому материализму на постсоветском материале. Хотя бы вот на таком узком участке.

Остановлюсь на этом моменте несколько подробнее. Я вовсе не претендую на то, чтобы сказать новое слово в данном направлении, а лишь предпринимаю попытку «реконструировать» истмат в его советском виде со всеми присущими плюсами и минусами. Учитывая то, что данная методология является на сегодняшний день не особо популярной, приходится заниматься своеобразным «реверс-инжинирингом» — прежде чем создать что-то своё на данной основе, давайте сначала разберёмся, как работает то, что уже есть у нас на руках.

Даже эта тривиальная, на первый взгляд, задача оказалась довольно сложной. Сложнее, чем голое методологизирование в духе «буржуазная наука делает так, а надо на самом деле вот так» (примечательно, что такие люди, как правило, работ на конкретном материале не пишут, но поучать кого-либо ничуть не стесняются). И уж куда сложнее, чем бездумная защита советской историографии в духе «они всё врут, ведь у Грекова написано совсем другое». Пересказ основных тезисов советской историографии, например, по поводу Первой мировой войны, пусть даже с опорой на новый материал, это совсем не то же самое, что разработка совершенно новой проблемы, где нет никаких плеч предшественников, на которые можно было бы встать. Да и не так в ней, в советской исторической науке, всё было идеально и безоблачно.

Впрочем, ближе к делу. Хронологические рамки статьи охватывают преимущественно довоенный период существования Чеченской Республики Ичкерия. Данное наименование это непризнанное государство получило только накануне войны, в 1994 году, но во избежание путаницы с Чеченской Республикой в составе РФ, оно будет употребляться для всего периода дудаевско-масхадовского режима. Заранее скажу, что под довоенным периодом в данной статье понимается время с 1991 года и до начала Первой чеченской войны в 1994 году.

В силу крайней ограниченности источниковой базы на некоторые вещи удастся взглянуть только с более поздних точек зрения, потому периодически будет упоминаться ситуация, сложившаяся в межвоенный период. Это время уже в диапазоне с 1996 года (Хасавюртовские соглашения и окончание Первой чеченской войны) и до 1999 года (вторжение боевиков в Дагестан и начало Второй чеченской войны). Используются и некоторые свидетельства послевоенного времени. В связи с неопределённостью даты окончания Второй чеченской войны весьма условно отнесём верхнюю её границу к началу нулевых. Стоит отметить, что отдельное рассмотрение межвоенного и послевоенного периодов на данный момент не представляется возможным в связи с недостаточностью данных, находящихся в открытом доступе.

Основные задачи исследования связаны с выявлением той роли, которую играл аграрный вопрос в жизни довоенной Чечни и его влияние на раскол чеченского общества. Какие основные экономические тенденции существовали в земельном вопросе на территории ЧРИ, и как с ними сообразовывалась правительственная политика сепаратистов. В конечном счёте, предстоит установить, каково влияние правительственного курса на земельные преобразования в республике и их эффективность.

Весьма условно в своей работе С. А. Липина делит республику на две большие сельскохозяйственные зоны — равнинную (земледельческий север Чечни) и горную (животноводческий юг[1]). Это же сообразуется с данными коллективной монографии под ред. С. С. Решиева[2] и справочника под редакцией И. Г. Косикова[3].

Подобное деление естественно уже в связи с характером природно-климатических условий и особенностями рельефа, однако ещё раз напомним, что несовершенно на практике. В горной части республики, к примеру, велика была роль выращивания табака и картофеля[4]. В то же время во вполне себе северном Надтеречном районе находится крупный центр овцеводства[5]. Но вместе с тем, в горных районах находится не более 6 % всех пахотных земель республики[6], а Музаев прямо указывает, что удельный вес животноводства в экономике горных районов составлял 62 %[7], хотя оно и было малопродуктивным[8]. Таким образом, нет серьёзного упущения в утверждении о преимущественно животноводческом характере юга Чечни. Принятое в данной статье деление действительно можно назвать условным, но нельзя назвать ошибочным.

Между этими двумя отраслями,— земледельческой и животноводческой,— а вместе с ними и между этими двумя регионами,— северным и южным,— с советских времён существовали значительные диспропорции. Во многом из-за их нерациональной специализации и проблемы перенаселённости равнинных районов. После восстановления ЧИАССР в 1957 году, всё ещё сохранялись ограничения на заселение ряда горных районов (по-видимому, власти видели в этом угрозу нового абречества). В 60—70‑х годах и того более — проводилась кампания по стимулированию переселения чеченцев из Итум-Калинского, Шаройского и прочих удалённых районов Чечни на её равнинную часть[9], что, по мнению бывшего заместителя председателя Госплана ЧИАССР, и создавало перманентный кризис в сельском хозяйстве[10].

Например, Т. М. Музаев, делая общий обзор социально-экономического положения в республике на начало 90‑х, отмечал, что основную долю сельскохозяйственной продукции дают равнинные районы, причём половина посевных площадей отведена зерновым[11]. Правда, здесь же он утверждает, что животноводство и земледелие занимают «почти равное место в балансе сельскохозяйственного производства», что не подтверждается другими исследованиями. Новейшие данные показывают, что в позднесоветский период диспропорция по валовой продукции между ними была и довольно существенная. В валовой продукции сельского хозяйства республики в 1990 г. доля растениеводства составляла 61 %, а животноводства — 39 %[12].

Далее отметим, что уровень рентабельности в растениеводстве составлял 22,7 %, в животноводстве 7 % (худший показатель в стране!), а в целом по отрасли 12,4 % (также худший показатель среди всех регионов РСФСР)[13]. То есть сельскохозяйственное производство в целом, а животноводство в частности, к концу перестройки стало практически нерентабельно. Отсталость животноводства как отрасли характеризуется и тем, что почти половина всей потребляемой в республике животноводческой продукции поставлялась из союзного и российского фондов перераспределения[14]. По большинству отраслей животноводства Чеченская республика также имела худшие показатели на всём Северном Кавказе[15].

С такими цифрами ни о каком равном месте в балансе сельскохозяйственного производства речи идти не может. Более того, из всех земель, пригодных в принципе к ведению сельскохозяйственной деятельности, 60 % составляли пастбища[16], что свидетельствует об ещё одной негативной диспропорции — наиболее продуктивная отрасль чеченского сельского хозяйства, земледелие, оказывалась в меньшинстве по отношению к количественно превосходящему, но застойному животноводческому сектору. Это опять-таки имеет и географическую корреляцию: большая часть производительных сил республики и наиболее продуктивных сельскохозяйственных земель, по данным Липиной, традиционно сконцентрирована отнюдь не на горном юге[17].

О причинах подобной ситуации Решиев пишет следующее:

Справедливо, но к этому можно добавить ещё два обстоятельства.

Первое — существенные различия между горной и равнинной частью Чечни существовали даже до депортации. Например, коллективизация в горной части Чечено-Ингушетии по сведениям Тишкова так и не состоялась, горное сельское хозяйство длительный период оставалось единоличным:

Второе — помимо последепортационных ограничений, местные власти не чурались и ситуационного экономического давления на население горных местностей. Так, после общегражданского ингушского митинга (к нему присоединились и чеченцы) 1973 года, посвящённого проблеме территориального спора за Пригородный район, последовали соответствующие санкции со стороны властей, которые распространились не только на ингушскую часть тогда ещё не разделённой республики. По утверждениям чеченского историка Д. Гакаева: