<p>Владимир Маяковский</p><p>Облако в штанах</p>Тетраптих![]()
<p>Кто вдохновил Маяковского на «Облако в штанах»?</p>Представим вагон поезда Одесса — Москва, мчащийся сквозь январскую ночь 1914 года. Молодой Маяковский под стук колес записывает строки будущей поэмы «Облако в штанах»:
«…Вы думаете, это бредит малярия?Это было,Было в Одессе,«Приду в четыре», — сказала Мария.Восемь.Девять.Десять…»Харьковские мифы и легенды о МаяковскомИмя Маяковского, весь его модернистский, железобетонный хрестоматийный образ как нельзя лучше подходил к облику нашего города в двадцатые годы прошлого столетия. Легенды и различные байки о Владимире Маяковском в Харькове живы настолько, как если бы поэт приезжал к нам на прошлой неделе.
В некоторых харьковских исторических справочниках можно встретить рассказы, которые даже собраны в отдельную главу: легенды нашего города. Чего там только не приписывают Владимиру Владимировичу. То ему, бедному, волею случая на голову падает мягкий знак из слова ХарЬкiв в названии гостиницы, и с тех пор якобы Харьков навсегда потерял свое мягкое прочтение в украиноязычном варианте, то вдруг из любви к нашему городу поэт начал писать на украинском языке. Эти книги переиздаются, обрастают деталями и, наверное, сам поэт, узнав о себе много нового, посмеялся бы над нашими фантазиями.
Но есть в биографии такие строки, которые пишет сама судьба, и ни одно слово, ни один знак мы не вправе изменить. Одна такая история из жизни Маяковского — это история любви. Предметом восхищения юного поэта стала прекрасная харьковчанка.
Просто Мария![]()
Мария Александровна Денисова родилась в 1894 году в Харьковской губернии. Ее родители были крестьянами. Первые годы Маши прошли в деревне. Соседи, глядя на удивительно красивую девчушку, называли ее ангелом. В семье, состоящей из девяти человек, она была младшим ребенком. Рано научилась читать и рисовать. Она всегда и во всем отличалась от всех.
Тяга к живописи ей передалась от отца, который в свободные часы любил рисовать, лепить, вырезать из дерева игрушки для детей. Однажды он подарил своей дочурке вырезанного из клена ангела на удачу. Чутким отцовским сердцем он чувствовал, что его дочери уготована особенная судьба.
Мария была романтической и бесстрашной, а еще харьковчанка была действительно очень хороша собой. Девушка привыкла самостоятельно делать выбор в своей жизни. Она села в поезд, который уносил ее к Черному морю, в Одессу. В этом городе училась ее старшая сестра. Мария поступила в гимназию. Здесь же, в Одессе, она стала усиленно заниматься рисованием, живописью и скульптурой. Увлеклась стихами, не пропускала ни одного вечера поэзии. Была и на обоих выступлениях Владимира Маяковского в одесском театре — 16 и 19 января 1914 года.
Для любимой — «Облако в штанах»Владимир Маяковский, человек мощной фактуры, но с нежным и ранимым сердцем, не мог не разглядеть в толпе поклонниц глаза прекрасной харьковчанки. Маяковский как мальчишка влюблен. Он пишет, потому что не может не писать:
«Мария!Имя твое я боюсь забыть,Как поэт боится забытьКакое-тоВ муках ночей рожденное слово,Величием равное Богу.Тело твоеЯ буду беречь и любить,Как солдат,Обрубленный войною,Ненужный,Ничей,Бережет свою единственную ногу…»Обожаемый миллионами поэт чувствует себя ненужным и одиноким без любви той единственной, кому он посвятил свою поэму «Облако в штанах».
Как сложилась дальнейшая судьба Марии?После Октября она училась у скульптора С.Т. Коненкова, впрочем, недолго. Враг все ближе подходил к столице. И Мария уходит на фронт, попадает в Первую Конную армию. Работает художником-оформителем, пропагандистом. Три раза переболела тифом, трижды была ранена.
Немногословная, когда речь заходила о боевых делах, в перерывах между сражениями она любила петь, участвовала в любительских спектаклях.
Оборвалась жизнь Марии Александровны, когда ей исполнилось всего лишь пятьдесят, — в декабре 1944 года. Все тридцать лет — с первой встречи с Маяковским до последних дней — Мария Александровна Денисова сохранила самые нежные воспоминания о поэте и просила ни слова не прибавлять к этой прекрасной и грустной истории.
<p>Облако в штанах</p>Вашу мысль,мечтающую на размягченном мозгу,как выжиревший лакей на засаленной кушетке,буду дразнить об окровавленный сердца лоскут:досыта изъиздеваюсь, нахальный и едкий.У меня в душе ни одного седого волоса,и старческой нежности нет в ней!Мир огромив мощью голоса,иду — красивый,двадцатидвухлетний.Нежные!Вы любовь на скрипки ложите.Любовь на литавры ложит грубый.А себя, как я, вывернуть не можете,чтобы были одни сплошные губы!Приходите учиться —из гостиной батистовая,чинная чиновница ангельской лиги.И которая губы спокойно перелистывает,как кухарка страницы поваренной книги.Хотите —буду от мяса бешеный— и, как небо, меняя тона —хотите —буду безукоризненно нежный,не мужчина, а — облако в штанах!Не верю, что есть цветочная Ницца!Мною опять славословятсямужчины, залежанные, как больница,и женщины, истрепанные, как пословица.1Вы думаете, это бредит малярия?Это было,было в Одессе."Приду в четыре", — сказала Мария.Восемь.Девять.Десять.Вот и вечерв ночную жутьушел от окон,хмурый,декабрый.В дряхлую спину хохочут и ржутканделябры.Меня сейчас узнать не могли бы:жилистая громадинастонет,корчится.Что может хотеться этакой глыбе?А глыбе многое хочется!Ведь для себя не важнои то, что бронзовый,и то, что сердце — холодной железкою.Ночью хочется звон свойспрятать в мягкое,в женское.И вот,громадный,горблюсь в окне,плавлю лбом стекло окошечное.Будет любовь или нет?Какая —большая или крошечная?Откуда большая у тела такого:должно быть, маленький,смирный любёночек.Она шарахается автомобильных гудков.Любит звоночки коночек.Еще и еще,уткнувшись дождюлицом в его лицо рябое,жду,обрызганный громом городского прибоя.Полночь, с ножом мечась,догнала,зарезала, —вон его!Упал двенадцатый час,как с плахи голова казненного.В стеклах дождинки серыесвылись,гримасу громадили,как будто воют химерыСобора Парижской Богоматери.Проклятая!Что же, и этого не хватит?Скоро криком издерется рот.Слышу:тихо,как больной с кровати,спрыгнул нерв.И вот, —сначала прошелсяедва-едва,потом забегал,взволнованный,четкий.Теперь и он и новые двамечутся отчаянной чечеткой.Рухнула штукатурка в нижнем этаже.Нервы —большие,маленькие,многие! —скачут бешеные,и ужеу нервов подкашиваются ноги!А ночь по комнате тинится и тинится, —из тины не вытянуться отяжелевшему глазу.Двери вдруг заляскали,будто у гостиницыне попадает зуб на зуб.Вошла ты,резкая, как "нате!",муча перчатки замш,сказала:"Знаете —я выхожу замуж".Что ж, выходите.Ничего.Покреплюсь.Видите — спокоен как!Как пульспокойника.Помните?Вы говорили:"Джек Лондон,деньги,любовь,страсть", —а я одно видел:вы — Джоконда,которую надо украсть!И украли.Опять влюбленный выйду в игры,огнем озаряя бровей загиб.Что же!И в доме, который выгорел,иногда живут бездомные бродяги!Дразните?"Меньше, чем у нищего копеек,у вас изумрудов безумий".Помните!Погибла Помпея,когда раздразнили Везувий!Эй!Господа!Любителисвятотатств,преступлений,боен, —а самое страшноевидели —лицо мое,когдаяабсолютно спокоен?И чувствую —"я"для меня мало.Кто-то из меня вырывается упрямо.Allo!Кто говорит?Мама?Мама!Ваш сын прекрасно болен!Мама!У него пожар сердца.Скажите сестрам, Люде и Оле, —ему уже некуда деться.Каждое слово,даже шутка,которые изрыгает обгорающим ртом он,выбрасывается, как голая проституткаиз горящего публичного дома.Люди нюхают —запахло жареным!Нагнали каких-то.Блестящие!В касках!Нельзя сапожища!Скажите пожарным:на сердце горящее лезут в ласках.Я сам.Глаза наслезнённые бочками выкачу.Дайте о ребра опереться.Выскочу! Выскочу! Выскочу! Выскочу!Рухнули.Не выскочишь из сердца!На лице обгорающемиз трещины губобугленный поцелуишко броситься вырос.Мама!Петь не могу.У церковки сердца занимается клирос!Обгорелые фигурки слов и чиселиз черепа,как дети из горящего здания.Так страхсхватиться за небовысилгорящие руки «Лузитании».Трясущимся людямв квартирное тихостоглазое зарево рвется с пристани.Крик последний, —ты хотьо том, что горю, в столетия выстони! 
