Читаем Идёт мальчишка по дороге (с иллюстрациями) онлайн бесплатно

ВЛАДИМИР ЛЮБИМОВ

«ИДЁТ МАЛЬЧИШКА ПО ДОРОГЕ»

Отсканировано и обработано: https://vk.com/biblioteki_proshlogo

Памяти

моей матери

ИДЕТ МАЛЬЧИШКА ПО ДОРОГЕ

Глава первая

Уже почти год идет война.

А небо сегодня такое светлое, такое голубое, будто

его кто-то нарочно вымыл, как перед праздником.

Солнце словно улыбается ясной широкой улыбкой.

Высоко-высоко, теряясь в сверкающей голубизне,

звонко и весело заливаются жаворонки.

Но я голоден, и мне ничто не мило.

Я вижу небо, солнце, слышу песню жаворонка. Но не они привлекают мое внимание: я остановился среди гона и смотрю на Сапана, которому мать принесла обед. 

Сапан с чугунком на коленях сидит на краю поля в реденькой прозрачной тени зеленеющей березки. В одной руке у него деревянная обгрызенная ложка, в другой — кусок хлеба. Он с аппетитом хлебает зеленоватый суп, вылавливая скользкие капустные листья и облизывая ложку. Потом маленькими кусочками откусывает хлеб и долго-долго жует. Я смотрю на него и не могу оторваться. Чувствую — неудобно так смотреть ему в рот, надо бы отвернуться, а не могу.

Но я все-таки пересилил себя, отвернулся и пошел в овраг нарвать травы для Томаса — лошади, на которой я бороню.

Вот кому сейчас хорошо — это лошадям. Есть трава, и они сыты.

Я рву траву и нет-нет да и суну в рот сочный молодой листок щавеля. Во рту приятно кислит, но разве травой наешься!

Когда мать Сапана собралась уходить, я попросил:

— Тетя Онисья, скажи там дома, чтобы принесли чего-нибудь поесть...

— Ладно, скажу, сынок, — ответила тетя Онисья и пошла по склону оврага, неся в руке узелок с пустым чугунком и позвякивая украшениями на кистях шымакша¹.

Далеко-далеко, до самого горизонта, уходит вспаханное поле. Один на другой громоздятся тяжелые вывернутые плугом рваные пласты земли. Если наклонишься и посмотришь на них снизу, то они кажутся целыми горными хребтами с гладкими блестящими обрывами и глубокими пропастями.

С одной стороны от меня боронят Сапан, Япык, Онтон и меленький Петюк, с другой — Алик. Вдали, у леска, виднеются лошади двух приятелей — Миклая и Кориша. Миклай и Кориш старше всех нас и поэтому держатся вместе. Нам-то всем по тринадцать-четырнадцать лет, Миклаю — пятнадцать, а Коришу уже шестнадцать.

Какое жаркое сегодня солнце! Я с трудом передвигаю ноги, идя за бороной, то и дело спотыкаюсь о комья земли. Они почему-то все чаще и чаще попадаются под ноги.

Вдруг слышу за спиной тоненький голосок Нинки, моей младшей сестренки:

— Вить, я тебе поесть принесла.

Услышав эти слова, я сразу остановил Томаса и обернулся. Сестренка протягивает мне что-то завернутое в старую чистую рубаху.

В свертке оказались две большие теплые картофельные лепешки. Я впился зубами в чуть сыроватую вязкую мякоть.

Наверное, нет ничего на свете вкуснее картофельных лепешек! Правда,

они испечены из картошки, всю зиму гнившей в поле и превратившейся в крахмал, но, честное слово, по вкусу они ничуть не хуже овсяных блинов.

Нинка стоит рядом и робко смотрит мне в рот. Наконец она не выдерживает и тихонько говорит:

— Вить, оставь мне немножко...

— Разве ты дома не ела?

— Ела, но мамка дала всего один кусочек...

Ничего не поделаешь, как-никак родная сестренка — жалко ее. Я разломил оставшуюся лепешку пополам, половину отдал Нинке, половину съел сам.

После еды стало веселее. Теперь я бодро шагал за бороной и на ходу то напевал, то насвистывал песни.

— Эй, ребята! — крикнул Миклай. — Покурим?

— Покурим, — отозвался Япык. — Да и коням пора дать отдых.

Япык отпряг свою Серку и пустил пастись по меже. Остальные сделали то же самое. Я не поленился, принес Томасу охапку сочной, немятой травы из оврага.

Мы все восьмеро сели на краю поля на траву. Подмигнув и пригладив рукой жесткие кудрявые волосы, Миклай достал из кармана плоскую баночку из золотистой жести, открыл крышку и похвастался:

— Сегодня курева хватит, а вот бумаги маловато.

— У меня есть, — сказал Алик, вынимая из фуражки свернутую гармошкой газету.

— А у меня — трут. Не трут — порох, — говорит Япык.

Миклай с силой ударил кресалом по кремню, колючие искры посыпались во все стороны. Несколько искр попало на трут, и он затлел.

Мы свернули цигарки и задымили, будто паровозы.

Вдруг Алик подавился дымом и закашлялся. Он сделался красным, как кумач, на глазах показались слезы. Он что-то хочет сказать, но у него ничего не получается, и вместо слов выходит какое-то кваканье. Алик квакает, кашляет, а мы смеемся.

— Эх, ты! Разве так затягиваются? Смотри, как надо! — сказал Миклай. Он затянулся, потом, вытянув губы вперед, выпустил дым ровной сизой струйкой. — Учись. А то табак зря переводишь.

Миклай таскает табак у своей бабки. Та ругает его: «Не кури, мал еще, легкие испортишь», но он все ее слова пропускает мимо ушей.

С цигаркой во рту Миклай совсем похож на взрослого парня, и мы, когда курим, чувствуем себя взрослыми.

Алик откашлялся, потянул еще два раза и отбросил окурок далеко в сторону.

— Ничего, — ободрил его Миклай, — научишься.

Я тоже бросил окурок и сплюнул жгучую горькую слюну. За мной и Япык с Онтоном выбросили свои цигарки и Сапан, а Петюк даже и не курил — только измусолил папиросу.

Теперь мы сидим и ждем Миклая с Коришем, которые, докурив одну цигарку, свернули по второй.

— Сегодня поиграем в войну после работы? — спросил Алик. — Я захватил веревку для стремян.

— Что ж, поиграем, — согласился Сапан.

Алик вскочил с места и, подхватив валявшуюся на земле палку, взмахнул ею как саблей:

— Эскадрон! В атаку! За Родину! Бей фашистов!

— Много ты побьешь их своей саблей, — усмехнулся Миклай. — На лошади против танков не попрешь. Нынче твоему эскадрону на войне делать нечего.

— Вот и есть что! А как же Доватор воевал под Москвой? — горячо возразил Алик и с увлечением принялся рассказать про то, как воевали под Москвой кавалерийские части генерала Доватора.

Я тоже думаю, что танки — танками, а кавалерия — кавалерией. Одно другому не мешает. Для партизан кони, может быть, даже нужнее, чем танки.

Отдохнув, мы снова стали боронить. Я шел за бороной и думал о Доваторе.

Мне представлялось огромное поле — повсюду рвутся снаряды, все вокруг окутывает дым, бегут солдаты, стреляют, кричат «ура-а», и я несусь во весь опор на моем верном Томасе с блестящей шашкой в руке: «Вперед! Смерть фашистским захватчикам! У-ра-а!» Мне весело, и война в моем воображении представляется совсем не страшной. «Взяли бы меня на фронт, — думаю я. — Уж я бы показал, как кавалерии нечего делать на войне...»

Я замечтался и не заметил, как оставил огрех.

— Виктор, не видишь, что ли? — окликнул меня Сапан. — Огрехи оставляешь.

Я резко дернул правую вожжу, но Томас упрямо тянется влево, к пахучим кустикам полыни.

Уже близится вечер! Я обернулся, посмотрел назад. Уходящее за горизонт пробороненное поле кажется огромным листом тетради, расчерченным аккуратными частыми линейками. Любо-дорого посмотреть! Потом взглянул на солнце, которое, став больше и краснее, клонилось к западу.

Я заметил, что и Алик с Сапаном тоже нет-нет да и поглядят на солнце.

— Четыре пальца осталось, — сказал Сапан, сощурившись и прикидывая на пальцах вытянутой руки расстояние между солнцем и горизонтом. — Скоро домой.

Он улыбается, улыбаюсь и я. По правде сказать, я устал, и опять захотелось есть.

Наконец солнце коснулось горизонта.

— Шабаш! — громко крикнул Миклай.

— По ко-оням! — подхватил Алик.

Мы вмиг распрягли лошадей, распустили постромки. Я перебросил концы постромок через спину Томаса, связал их у него под животом, потом, подпрыгнув, забрался на коня и уперся в них ногами, как в стремена. Тут ко мне подскакал Алик и осадил своего Буяна, чуть не столкнувшись со мной.

С криком, размахивая палками и нещадно колотя пятками в тощие бока лошадей, мы поскакали по редкому леску. Когда-то здесь был густой еловый лес, потом его вырубили, и теперь вырубка заросла молодыми березками и осинками.

Мы промчались через всю вырубку, сшибая на ходу палками, как саблями, тонкие ветки. Повернули обратно и промчались еще раз.

Потом Алик остановился и поднял руку:

— Ребята, так играть неинтересно. Носимся как угорелые, и всё. Давайте сыграем в войну по-настоящему.

— А как? — спросил Петюк.

— Разделимся на два отряда и будем воевать отряд против отряда.

— Правильно! — закричал Миклай и замахнулся блестящей, очищенной от коры палкой на Сапана. — Сейчас я тебя зарублю!

Сапан пригнулся и подставил навстречу удару свою палку-саблю.

— Это мы еще посмотрим!

Завязалась самая настоящая схватка. Лошади топтались на месте, задевая друг друга боками, а Сапан с Миклаем размахивали саблями.

Мы окружили их и, не спуская глаз, следили за боем.

Вот Миклай начал теснить менее поворотливого Сапана.

— Сапан! Сапан! Не поддавайся! — кричат одни.

— Миклай, вперед! — кричат другие.

Миклай уже несколько раз задел палкой Сапана, а один раз так вытянул по спине, что Сапан даже охнул. 

— Ах, ты так!.. Ты так! — сквозь зубы бормочет Сапан и, не обращая внимания на сыплющиеся на него удары, упрямо старается стукнуть Миклая по голове.

— Стойте! Стойте! — закричал Алик. — Так вы всерьез подеретесь!

— Стой, Миклай! — поддержал Алика Кориш. — Еще не хватает, чтобы вы друг другу головы разбили. Потом отвечай за вас.

Миклай и Сапан нехотя разъехались.

— Воевать будем четверо на четверо, — сказал Алик. — Как дотронешься до противника саблей, так считается, что он ранен. В первый раз — легко ранен, во второй — тяжело, а в третий — убит. Понятно?

— Понятно! Понятно! — закричали мы. — Давай играть!

В наш отряд вошли Алик, я, Сапан и Петюк, а Миклай, Кориш, Япык и Онтон — наши противники. 

Отряды разъехались в разные стороны: мы — к ельнику, они — к оврагу за осинник.

Укрывшись в елках, мы устроили военный совет.

— Я знаю Миклая, он обязательно придумает какую-нибудь хитрость, — говорит Алик. —Только и мы не лыком шиты. Будем действовать по всем правилам военной науки. Предлагаю такой план действий...

— Ну давай, — говорю я, — только скорей...

— У Миклая отряд сильнее нашего, — начал Алик.

— Конечно, — сказал Сапан, — у нас Петюк, а у них Кориш.

— Миклай будет стараться ударить в лоб, — продолжал Алик, — значит,

нам надо уклониться от атаки, обойти его и ударить с тыла. Виктор останется здесь, в ельнике, и будет отвлекать на себя внимание противника, а мы объедем вырубку стороной и, когда Миклай пойдет в атаку на Виктора, выскочим сзади.

Алик, Сапан и Петюк ускакали, я остался в ельнике.

Сначала все было спокойно. Потом вижу — на другой стороне поляны шевельнулись кусты: их разведчик, понял я. Я как будто ничего не замечаю, стронул Томаса с места и высунулся из-за елки. Разведчик меня увидел и быстро пополз обратно, только ветки над ним закачались.

Через несколько минут слышу — скачут. На поляне показался вражеский отряд в полном составе: Миклай, Кориш, Япык и Онтон.

— Ура-а! — закричал Миклай. — Мы вас обнаружили! Выходите драться!

«Эх, только бы наши успели! — притаившись в ельнике, думаю я. — Только бы успели!»

— Эй, вы, выезжайте на поляну! — кричит Миклай. — Струсили?

Я молчу.

— Все равно выгоним вас из леса! — кричит Миклай.

Тут я увидел за его спиной Алика, Сапана и Петюка, скачущих по вырубке. Миклаю и его отряду наших не видно.

— Это мы струсили? — громко крикнул я и ударил Томаса в бока. — В атаку! Ура-а!

Я поднял саблю и помчался навстречу Миклаю.

Вижу, Миклай скачет ко мне, а остальные что-то медлят. Наверное, они заранее договорились, кому с кем сражаться, и теперь ждут, когда из леса покажутся Алик, Сапан и Петюк.

— Алик, Сапан, Петюк, за мной! — скомандовал я.

Моя хитрость удалась: Кориш ударил пятками коня и помчался за Миклаем, Япык и Онтон — за ним.

Мы встретились с Миклаем на самой середине поляны. Я почувствовал, как моя сабля ткнулась в него, и в тот же момент ощутил, что и его сабля коснулась моей руки.

— Ты ранен, ранен! — закричал Миклай.

— И ты ранен!

— Я не ранен!

— Ранен! — крикнул я и еще два раза подряд ударил Миклая по плечу. — Теперь убит!

— Сам ты убит!

Кориш, Онтон и Япык подскакали к нам и окружили меня. Но в это время сзади их послышалось громкое «ура», и наши противники даже не успели повернуть коней, как все оказались сраженными.

— Мы победили! — объявил Алик.

— Победили! Победили! — радовался Петюк и кричал громче всех. — Мы победили!

— Чего разорался, победитель? — сердито оборвал его Миклай. — Сопли сначала утри.

— Все равно мы победили! — не унимался Петюк.

Миклай схватил его за рукав и дернул изо всех сил. Петюк взмахнул другой рукой и полетел прямо под ноги лошадям.

— Ой, мамочка! — испуганно закричал Петюк, и в следующую минуту послышался его отчаянный рев.

Мы все очень испугались: ведь лошадь могла ненароком зашибить его и даже ударить копытом в висок.

— Что с тобой? — бросился к Петюку Алик. — Вставай скорее!

— Ой, мамочка! — причитал Петюк. — Ой, больно! Ой, мамочка!.. 

Правда, скоро выяснилось, что Петюк только ушибся и ревел просто от страха, но настроение у нас было испорчено и играть мы больше не стали.

Глава вторая

Частенько, собирая после ужина посуду со стола и отворачиваясь от наших голодных глаз, мать вздыхает:

— Всю нашу жизнь порушил Гитлер проклятый. Мы-то ладно, живем в тихом месте. А каково нашему отцу?.. Может, и не вернется... — Она смахивает набежавшую слезу и вздыхает еще глубже. — Там-то, на фронте, ни дома, ни крыши... И постель и перина — сырая земля. Да и еда, небось, не каждый день бывает...

Мы слушаем мать и тоже вздыхаем.

Бои на фронте усиливаются. Я читаю в газетах все, что пишут о войне, читаю о подвигах наших героических солдат, о партизанах, о том, что не только взрослые бесстрашно борются против врага, но и дети. Иной раз я думаю с сожалением: «Жаль, что я живу не в прифронтовой полосе. Жил бы я там, где идет война, я бы тоже помогал Красной Армии или партизанам».

Думаю, думаю... и о чем только не передумаю!

Вот я становлюсь невидимым, пробираюсь в Берлин и убиваю Гитлера. Потом представляю себя партизаном. Я действую храбро, умело. Летят под откос вражеские поезда, взрываются склады с боеприпасами — это все дело моих рук. Меня представляют к награде и доверяют мне командование отрядом...

В конце концов после таких размышлений я решил пробраться на фронт.

Одному, конечно, ехать на фронт не годится, дорога дальняя, трудная, надо искать товарища. Кого позвать с собой? Об этом я долго не думал: конечно, Алика. 

Со дня на день я собирался поговорить с ним, да все не было удобного случая.

Сегодня с утра моросит дождь, и я сижу дома, плету себе про запас лапти.

Мать глянула в окно и говорит:

— Теплый дождик, грибной... Виктор, лапти вечером доплетешь, а сейчас сходил бы грибов поискал...

Я с радостью отложил недоконченный лапоть и мигом собрался в лес. По пути зашел за Аликом.

Когда мы подошли к лесу, дождь почти перестал. Мы идем, разговариваем о том о сем. Больше всего, конечно, о войне.

— Я бы хотел стать летчиком, — говорит Алик. — Вот был такой герой летчик Виктор Талалихин...

— Знаю, читал. Это тот, который своим ястребком протаранил немецкий бомбардировщик...

— Жалко, что он погиб. Правда?

— Правда.

Я остановился и взял Алика за руку.

— Ты что? — Он посмотрел на меня вопросительно.

— Ты мне друг? 

— Друг.