Читаем О дорогом и близком онлайн бесплатно

В литературу идут люди труда… В газетах и журналах появляются очерки сталевара, стихи учителя, рассказы машиниста. Пишут простые люди, потому что не могут не говорить о тех замечательных делах, активными творцами которых являются они сами.

Среди начинающих литераторов Челябинской области есть немало и по-настоящему одаренной молодежи. В 1957 году Челябинским книжным издательством был опубликован сборник произведений молодых поэтов и прозаиков «Первые строки». А через год участники этого сборника В. Акулов, С. Гершуни, А. Головин были представлены отдельными книгами, тепло встреченными читателями.

В литературу идут люди труда: от горячих доменных печей, с необъятных полей целины, из школы. И прилив новых творческих сил в литературу с каждым днем становится все ощутимее. В 1958 году подготовлено к изданию два сборника начинающих авторов: «Уральская весна» (стихи) и «О дорогом и близком» (проза).

Участники сборника прозы уже известны читателю по периодической печати. Так, рассказы и очерки машиниста Михаила Колягина публиковались в альманахе «Южный Урал» и в газете «Труд», рассказы партийного работника Ивана Булатова — в газете «Челябинский рабочий» и сборнике «Земля родная», журналиста Николая Голощапова — в журнале «Урал», подручного сталевара Николая Курочкина — в газете «Магнитогорский рабочий» и в сборнике «Первые строки» и т. д.

Издательство просит читателей присылать свои отзывы о сборнике по адресу: г. Челябинск, ул. Воровского, 2, ком. 60.

Сборы в районный центр у Марии обычно были хлопотливыми и праздничными.

Шумно сбрасывалось пальто, из распахнутого шкафа летело на спинку кровати лучшее платье из вишневой панамы. Сосредоточенный и все понимающий Никитка вместе с гвоздями, деревяшками и молотком переселялся к соседке. Мария влетала к ней без стука, с порога провозглашала: «В столицу еду!», чмокала на прощанье Никитку, добавляла: «Будь умницей» и — легкая — спешила к себе, к маленькому настенному зеркалу.

Сегодня Мария, не снимая шляпки, как-то беспомощно опустилась на пол рядом с Никиткой, прижалась щекой к его теплому бугроватому лбу и шепнула, скорее советуясь, чем утверждая:

— Никита, завтра я привезу тебе отца…

Никитка заглянул в ее лицо и серьезно спросил:

— А он где-ка?

— Ты же знаешь, — удивилась Мария. — Учился он…

Сын отвел глаза:

— А тетя Даша говорила…

Мария рассердилась: нет, дальше так нельзя, надо, чтобы отец был дома. Она не стала слушать о тете Даше и обиженно крикнула:

— Что там твоя тетя Даша знает!..

Надув щеки, Никитка сосредоточенно нагромождал кубики друг на друга и, когда они рассыпались по полу, сказал:

— Учился… что ли всю жизню?..

Мария почувствовала: перестал верить Никитка, вот и не радуется. А все — соседка. И слова коверкает, как она. Поправлять не стала — бесполезно, да и надоело. Приедет муж — все образуется.

Она вытащила голубой конверт, зашуршала письмом, сказала заискивающе:

— Соскучился он о тебе. Пишет, что привезет… самосвал.

Никитка бросил кубики, живо потянулся к письму. Мария наугад ткнула пальцем в середину тетрадного листа: о самосвале солгала, в который раз уж за эти два года.

Сняв платье, она оглядела себя, тоненькую, как школьница, отметила, что, пожалуй, еще больше заострился узкий нос, обозначились складки у губ… Стала расчесывать густые коротко подрезанные волосы…

Приехала Мария в районный центр продрогшей, с тяжелым сердцем: разговор с сыном не выходил из головы.

Замирали охрипшие петухи. Грузовик, переполненный базарной снедью, в кузове которого она тряслась всю дорогу от совхоза Синеволино, лихо развернулся у темных окон райисполкома и устало скрипнул тормозами. Шофер, приоткрыв кабину, весело крикнул в предрассветную тишину:

— С добрым утром, красивая! Остановка Полезай, кому надо — вылезай! — и засмеялся, довольный своей шуткой.

Мария нащупала борт кузова и, чувствуя усталость во всем теле, неловко спрыгнула с машины.

Шофер прикуривал. При свете спички порылась в сумочке, достала две десятирублевки, протянула их шоферу.

— Не обидитесь?..

Тот осветил деньги спичкой, небрежно двумя пальцами выщелкнул ее на бесснежную землю, утешающе хмыкнул:

— Калым! Сто пятьдесят с прицепом — никаких претензий. Порядочек! — и беспечно подмигнул Марии.

Поднимаясь на дощатое крыльцо райисполкома, Мария подумала, что шоферы — народ избалованный, оттого, наверное, и веселые. Ни за что, ни про что выкладывай плату. Как будто на службе сам у себя находится. «Сто пятьдесят с прицепом», а потом авария. Водка — дело известное. Нет, избалованный все же народ, эти шоферы…

Она подождала, когда отъедет машина, и пяткой постучала в тяжелую холодную дверь. Сторожиха, закутанная в толстую шаль, молча впустила ее в полутемный коридор, закрыла дверь на длинный, гремящий крюк и, не обмолвившись ни словом, отошла к печке — застучала поленьями, загремела чугунной печной дверкой. Потом бросила через плечо:

— На диван ложись. Отдохни с дороги…

Мария прошла в глубь гулкого и длинного коридора, в котором пахло сразу и пылью, и свежевымытым полом.

Диван оказался широким, просиженным. Она вытащила из сумки газету, расстелила ее и осторожно, чтобы не измять плиссированную юбку, легла, укрываясь пальто. Было неуютно и холодно…

Какой-то получится встреча с мужем. Два года… «Зачерствел отрезанный ломоть, а ты приставить хочешь», — сказала ей вечером соседка. Зачерствел: даже Никитка забыл… Вот теперь и выкручивайся. Самосвал купить надо обязательно. Это — раз. Грим и парики достать — два (в совхозе думают, что она уехала по делам). Финансовый отчет в райком комсомола сдать — три. Поругаться с заведующим отделом культуры — четыре…

Она заранее готовила горячие слова, после которых заведующему отделом, конечно, нельзя будет работать по-прежнему. Мария почему-то опять вспомнила лихого шофера. Заспорила с ним. Тот, нагловато улыбаясь, тянул из ее рук последний рубль и говорил бессмысленные слова: «Калым с прицепом — и вся игра…»

Двери захлопали, послышались голоса, потянуло холодом. Мария открыла глаза и смутилась: мимо сновали люди, за окном полоскалось серенькое, ветреное утро — начался рабочий день.

У дивана стоял высокий мужчина. Свесив голову по-птичьи набок, он щурился сквозь набрякшие веки, рассматривал ее и, благодушно улыбаясь, декламировал:

Мария растерянно прикрыла горло рукой, одернула подол и торопливо опустила ноги. Мужчина бесцеремонно щурился. Она крепко потерла ладонями щеки и припухшими от сна глазами ело посмотрела на него: «Цепляется тут всякий…»

Он стоял, все так же улыбаясь, чуть склоня голову с четко разложенным пробором. Заговорил рокочущим голосом:

— Простите, разбудил… Но для этого должна быть постель…

— А вы постройте вначале гостиницу, — сердито прервала его Мария.

— Гостиницу? — переспросил мужчина. — Это, пожалуй, убедительно. — Он отошел к окну, запоздало спросил: — А разве ее здесь нет?

Она промолчала. Придирчиво оглядела юбку, хотела поправить чулки, но не решилась: сновали люди.

За какой-то дверью лениво и сухо, как дрова в печке, потрескивал арифмометр.

Мужчина стоял у окна, крупноголовый, с заложенными за спину руками, и виновато уговаривал:

— Не сердитесь: все равно бы вас разбудили…

Мария подумала, что сердиться, действительно, нелепо: ничего плохого он не сделал. Взглянула на его крупную спину, сказала:

— Да я ничего…

Он повернулся к ней, все так же щурясь сквозь набрякшие веки, блеснул узкими, плотно посаженными зубами:

— Вот сразу бы так…

Мария отошла к другому окну. Рамы еще не были проклеены, и сквозь щели тянуло свежим воздухом. Под склоном виднелась река с мелкими перекатами и черной крупной рябью. Похожие на грязные куски льда плавали гуси. Вначале Мария даже удивилась: откуда лед, если река не застывала?

На сырых мостках полоскала белье женщина. Ветер вскидывал подол ее платья, и тогда была видна голубая от холода кожа полных ног. Вода в реке была мрачно-синяя, и выполосканное белье казалось пересиненным.

Мужчина громко восторгался:

— Нет, вы посмотрите. Только у нас могут быть такие женщины. На ветру, в холод с голыми ногами — и нипочем! Лев Толстой, однажды увидев вот такую ядреную красавицу, решил, что именно они и произвели русский народ. А, как вы думаете? Верно, да?..

Мария отвела глаза от окна и скорее весело, чем сердито, подумала: «Прилипчивый, а вроде бы не дурак…»

Поддерживать разговор не хотелось. Она взяла сумку и пошла к двери, на которой был приколот потемневший листок ватмана с византийской вязью: «Культпросветотдел».

Не зная, что делать, она заглянула в комнату, тесноватую от столов, в нерешительности остановилась у порога. Столы были закапаны чернилами. В углу сидела незнакомая девушка с розоватой кожей, с легким пухом светлых кудряшек.

«Одуванчик, — улыбнулась Мария, — дунь — и облетит работник культуры», — и дружелюбно спросила:

— А Павла Ивановича еще нет?..

Светленькая девушка отрицательно тряхнула головой, кудряшки рассыпались и тут же привычно улеглись.

— А вы подождите.

Мария оглядела комнату. На стене висел плакат с категорическим призывом: «Все на фестиваль!» и типографского производства лозунг со словами Маяковского:

«Я тоже молодая», — подумала Мария и вздохнула. Больше осматривать было нечего, и она опять взглянула на светленькую девушку. Та подняла голову, отчего-то смутилась, покраснела до тонкой шеи и спросила:

— А вы откуда?.. Из Синеволина?.. Заведующая клубом? Ах, простите: вам только что звонили. Что-то срочное. Не то скот заболел, не то еще что-то такое…

Мария испуганно подумала: «А как же встреча? Как же Никитка?» Ей вдруг стало тоскливо. Она до устали крутила ручку темного жестяного ящичка, наглухо прикрепленного к стене… Хорошо, если бы успеть сбегать на элеватор: может, муж уже там — разыскивает машину до Синеволина…

На коммутаторе, наконец, отозвались. Соединяли долго. В ухо потрескивало, слышались далекие, неясные голоса. Неожиданно из всех шумов вырвался сердитый крик: «Какой еще лимит! Мне зябь, зябь пахать надо!..» Потом фальцет требовал автомашины и грозил скорым снегом. И совсем рядом, как будто это относилось к Марии, женский голос укоризненно вздохнул: «Ох, Миша, Миша… Ну, нельзя же так. Я же не сказала…»

Мария терпеливо ждала, прислушиваясь ко всем этим сердитым, укоризненным, радостным голосам, недоумевала: что могло случиться за одну ночь? И вдруг сквозь треск и разноголосицу, она услышала свою фамилию: «Илюшина, это ты?» Голоса отдалились, и она крикнула:

— Синеволино!.. Я слушаю…

Говорил зоотехник. Он почему-то очень сердился и натужно кричал:

— Илюшина!.. Где вы там все пропали?! Ни главного ветеринара, ни тебя — никого не найдешь… Я уже звонил. Что?.. Бросай все дела — это приказ директора! — и мчись в ветеринарную лечебницу. Скажи, что у нас эм-кар-р. Что? Эм-кар, говорю. Передаю по буквам. Записывай… Электричество. Мирон. Кирилл. Афанасий. Роман… Эм-кар. Ясно?.. Так вот, скажи — нужна сыворотка и формолвакцина… Там знают. Запиши. Сыворотка и фор-мол-вак-ци-на… К вечеру будь дома… Не сможешь? Хоть пешком, но сегодня же доставь. Ясно? Давай действуй. Одна нога там, другая — здесь. Если не сделаешь — без ножа зарежешь.

В трубке что-то щелкнуло, замерло, и звонким колокольцем рассыпался смех. По-домашнему теплым голосом женщина сказала: «Хорошо. Убедил. Приходи!..»

Мария тихо повесила трубку.

Ветеринарная лечебница стояла на самом взгорье — бревенчатое здание с порыжевшим и запыленным толем на крыше.

Мария прошла через двор, увидела створчатые, как конюшные, двери и с силой потянула железную скобу на себя.

В просторном помещении, остро пахнувшем карболкой и конским навозом, было пусто. В боковой стене оказалась еще одна дверь, покрытая охрой. Мария открыла ее и почувствовала сразу уютное тепло натопленной печи.

Мужчина, сидевший за небольшим конторским столом, не поднял головы.

— Мне нужно видеть главного ветеринара, — сказала Мария, глядя на его жесткий ежик волос.

Мужчина словно не слышал. Мария ждала. Из умывальника звонко падали капли. Наконец он поднял голову, нетерпеливо спросил:

— Так в чем дело? Я вас слушаю…

Мария увидела, что у главного ветеринара вместо бровей — жесткие, черные пучки волос. Высоко вскинутые они делали лицо ветеринара удивленно ошарашенным.

Выслушав Марию, он сердито пошевелил пучками волос, искоса недоверчиво посмотрел на нее и как-то жестко воскликнул:

— Эмкар-р! — (в этом «кар-р» Марии послышалось нечто зловещее). — А вы не ошибаетесь, гражданочка?

Она молча подала ему бумажку. Он долго сидел за столом, вчитываясь в неловко записанные ею три слова, наконец с сожалением протянул:

— Да-а, действительно эмфизематозный карбункул, — и вдруг сердито вспыхнул: — Да где же вы раньше-то были?

— Я?.. В райисполкоме, — недоумевающе ответила Мария.

Он повернул к ней свое удивленно-ошарашенное лицо и досадливо отмахнулся:

— Не о вас, гражданочка, речь. Я говорю — где были раньше ваши синеволинские ветеринары и прочая там братия… Времени-то, наверное, прошло немало, а вы — эх-ма!

Главный ветеринар не на шутку сердился. Его плохо выбритые щеки порозовели, он стоял уже рядом с Марией и больно упирался сухим пальцем в ее плечо:

— Да вы знаете, что такое эмкар? Это — пожар! Это, — он поискал что-то глазами и поднял руку, угловатую в запястье. — Ну, вот, если на сие почтенное заведение вылить пару бочек бензина и бросить горящую спичку, то попробуйте, зазевавшись, потушить… Вот и эмкар: вспыхнул — и нет скотинушки!..

Он широко прошагал в другую комнату, быстро вернулся, прижимая к груди большие круглые флаконы, залитые сургучом, тряхнул одним, взбалтывая бурую, цвета запекшейся крови жидкость, и сказал властно:

— Вот! Я вам даю сыворотку и формолвакцину. И, уважаемая, извольте не позднее ночи быть дома. А лучше всего — к вечеру. Иначе — хана! Хана и скоту и вам!..

Мария с трудом втолкала флаконы в сумку и осторожно потянула ее за ручку: сумка получилась увесистой.

Главный ветеринар шумно говорил по телефону и торопил какого-то Чеснокова. Брови у него сердито топорщились, и когда он повышал голос, на длинной жилистой шее взбухали вены. Наконец он положил трубку, шумно выдохнул, словно сбросил тяжесть, хлопнул ладонью по столу:

— Оставайтесь. Ждите машину. Довезут до совхоза. А я пошел.

Надел залоснившийся плащ и, ссутулив угловатые плечи, ушел.

И вот Мария ждет машину, а ее все нет. За это время она успела бы сбегать в раймаг, заглянуть на элеватор. Но уйти нельзя. А вдруг муж опередит — войдет в дом без нее? Ведь она не предупреждала его ни о чём. Думалось встретиться как бы случайно. В доме труднее будет разговаривать.

Она сидит у окна на высокой и узкой скамье. Над самым ухом усыпляюще, без передыха вызванивает тонкое стекло. Ознобно бьется пожелтевшая полоска газеты, оставшаяся от прошлогодней оклейки окон. Хочется спать. Под вспухшими веками ощущение горячего песка — видимо, простудилась на попутном грузовике.